Вопросы суда и процесса в Крымском ханстве неоднократно привлекали внимание исследователей еще в XIX в. [Хартахай, 1866; 1867; Биярсланов, 1889; 1890; Лашков, 1895; 1896]. Однако, полагаем, настоящий прорыв в этом направлении был сделан уже в начале XXI в., когда ряд специалистов провели детальный анализ судебной системы [Аметка, 2004; Аметка, Хаваджи, 2019; Ваниев, 2022], связи суда и права с социально-экономическим [Абибуллаева, 2016] и политическим развитием Крымского ханства [Krolikowska-Jedlinska, 2018], судебных реестров [Рустемов, 2015; 2016a; 2016б; 2017], отдельных категорий разбирательств и даже конкретных судебных дел [Çiğdem, 2005a; 2005b; 2005c; 2010; 2011]. Результатом деятельности специалистов – востоковедов, источниковедов, историков и даже филологов – стало введение в оборот значительного числа судебных документов, что позволяет анализировать данную тематику и в историко-правовом аспекте.
Вместе с тем использование специалистами в качестве основного документального материала судебных реестров (кадиаскерских книг) Крымского ханства обусловило тот факт, что главным объектом исследования стала организация и деятельность преимущественно мусульманских судебных институтов – судов кади, действовавших на основе шариата. В то же время сравнительно мало внимания уделялось другой ветви судебной власти – системе ханского правосудия, унаследованной Крымским ханством в качестве прямого преемника от Золотой Орды [Аметка, 2004, c. 9]. Лишь отдельные вопросы, связанные с деятельностью этих судов, были затронуты в трудах Ф.Ф. Лашкова, В.Е. Сыроечковского, Н. Кроликовской-Жедлинской и др.
Между тем, являясь прямыми наследниками ханов Золотой Орды, а через них – и Монгольской империи, крымские ханы из династии Гиреев, наряду с другими властными атрибутами и прерогативами (монополия рода на ханский титул, издание ярлыков и проч.), унаследовали также статус верховных судей-арбитров в своем государстве. Однако особенности политико-правового и культурного развития Крымского ханства обусловили и специфику реализации этой ханской прерогативы на протяжении всего времени существования государства. В данном параграфе мы попытаемся выявить эту специфику и охарактеризовать особенности становления и реализации системы ханского правосудия в Крыму XVI–XVIII вв.
Основными источниками исследования являются официальные документы Крымского ханства – ханские ярлыки и кадиаскерские тетради, содержащие как базовые принципы организации «ханского суда», так и конкретные примеры их применения на практике. Эти документы неоднократно исследовались и публиковались (в том числе в русском переводе) М. Биярслановым, Ф.Ф. Лашковым, В.Д. Смирновым, С.Ф. Фаизовым, Р.Р. Абдужемилевым, О.Д. Рустемовым. Дополнительную информацию по тематике исследования содержат крымские исторические хроники: «Тарих-и Сахиб-Гирей» Мехмеда Нидаи (Реммаль-ходжи), «Умдет ал-ахбар» Абдулгаффара Кырыми, «Тарих-и Ислам-Гирей» Мехмеда Сенаи, «Розовый куст ханов» Халим-Гирай-султана и др.[222] Наконец, значительную ценность представляют записки иностранных путешественников, которые побывали в Крымском ханстве в XVI–XVIII вв. и представили «внешний» взгляд на осуществление ханами своих судебных прерогатив. Среди авторов этих записок – польско-литовские дипломаты Михалон Литвин (Венцеслав Миколаевич) и Мартин Броневский, английский авантюрист Джон Смит, турецкий путешественник Эвлия Челеби, французский консул в Крыму Шарль Клод де Пейссонель, австрийский путешественник Николас Эрнст Клееман и др.
Сразу следует отметить, что в Крымском ханстве, в отличие от Золотой Орды, уже на раннем этапе его существования наибольшее распространение в судебной сфере получили суды кади, осуществлявшие свою деятельность на основе шариата [Хартахай, 1866, c. 193). Они разбирали большинство дел как уголовно-правового, так и гражданско-правового характера. Причиной преобладания шариатских судов было не только то, что ислам являлся официальной религией в Крымском ханстве, но и то, что они имели давние традиции организации и осуществления правосудия, были четко институционализированы, отличались отлаженной процедурой, разработанной документацией и проч.
Вместе с тем нельзя сказать, что крымские ханы были полностью лишены судебных прерогатив по сравнению со своими предшественниками – монархами Золотой Орды. Подобно всем ханам в тюрко-монгольских государствах (и не только), они официально являлись высшей судебной инстанцией и, как следствие, разбирали самые серьезные преступления против государства, судили высших государственных сановников [Броневский, 1867, c. 355–356; Михалон Литвин, 1994, c. 69–70; Калашников, 2013, c. 25; Пейссонель, 2013, c. 52]. В отдельные периоды к компетенции ханов относились также дела, связанные с разбоем и фальшивомонетничеством, поскольку и эти преступления воспринимались как наиболее опасные для государственной и социально-экономической жизни [Аметка, 2004, c. 10; Рустемов, 2017, c. 236, 237]. Существенно возрастала ханская судебная компетенция во время похода, если хан сам возглавлял войска [Описание…, 1879, c. 482; Хартахай, 1867, c. 147]. В случае совершения воинских преступлений хан судил быстро и его приговоры приводились в исполнение немедленно, включая даже смертную казнь – правда, если дело касалось рядовых воинов. Если же виновными оказывались представители родо-племенной аристократии, ханы не имели права судить их столь же сурово и оперативно. Например, во время одного из походов крымские беи составили против хана Сахиб-Гирея I заговор, который был раскрыт, «однако не было такого падишахского закона, который позволял бы убить беев во время военной кампании», и хану пришлось проявить «к ним прежнее отношение» [Абдужемилев, 2018a, c. 189–190].
Таким образом, нельзя не обратить внимания на то, что формальные полномочия и реальные возможности ханов в судебной сфере часто не совпадали. Будучи во многом зависимыми от влиятельных родо-племенных вождей, обретших прочную политическую и социально-экономическую основу в Крыму задолго до образования здесь самостоятельного ханства, Гиреи зачастую не могли приговаривать к смерти высокопоставленных сановников или владетельных беев, ограничиваясь приговорами лишь в отношении не слишком высокопоставленных преступников из числа собственных чиновников [Клееман, 1783, c. 208; Фаизов, 2003, c. 121] или подчиненных своих родственников [Абдужемилев, 2019, c. 164–165]. Лишь наиболее властные монархи могли позволить себе привлечь к суду крупного сановника или военачальника, принадлежащего к крымской знати, и вынести ему суровый приговор. Но и для этого им необходимо было провести значительную подготовительную работу, чтобы склонить на свою сторону других влиятельных беев и тем самым обеспечить себе их поддержку, в случае если приговоренный посмел бы сопротивляться ханской воле. Одним из ярких, весьма подробно описанных примеров такого рода является суд крымского хана Сахиб-Гирея над мангытским карачи-беем Бакы: прежде чем привлечь его к ответственности за заговор, хану пришлось длительное время обращать внимание других представителей знати на его прегрешения, в результате чего сформировалось их общее мнение против бея, и хан, почувствовав себя увереннее при их поддержке, наконец-то смог приговорить Бакы к смерти и приказал привести приговор в исполнение [Абдужемилев, 2018б, c. 219–231] (см. также: [Трепавлов, 2020, c. 292–295])[223].
Тем не менее формально крымские ханы унаследовали от золотоордынских монархов судебные прерогативы, включая как дела, относившиеся к их собственной компетенции, так и право пересмотра судебных решений и приговоров, вынесенных нижестоящими судебными органами. Более того, в Крымском ханстве сохранилась древняя степная традиция, согласно которой к ханскому суду мог апеллировать любой подданный и хан не должен был отказывать ему в правосудии [Абдулгаффар Кырыми, 2018, c. 156; Броневский, 1867, c. 356]. Подобные решения и приговоры традиционно оформлялись в виде ханских указов-ярлыков. Правда, как правило, ханы могли выдавать ярлыки и добиваться их реализации лишь в тех случаях, когда их судебное решение сводилось к подтверждению прав и привилегий, ранее дарованных истцам их предшественниками на троне. Яркий пример тому – целая серия ханских ярлыков крымским караимам XVII в., неоднократно обращавшимся в течение 1610–1699 гг. к крымским ханам с жалобами на своих соседей, которые захватывали их пастбища и даже возводили на них собственные ограды. В результате ханами Джанибек-Гиреем (1610 г.), Инайет-Гиреем (1635 г.), Мухаммад-Гиреем IV (1642 г.), Мурад-Гиреем (1679 г.) и Девлет-Гиреем II (1699 г.) было выписано не менее пяти ярлыков, которые обязывали нарушителей освободить захваченные пастбища и снести уже возведенные на них ограждения, а в дальнейшем караимам предписывалось обращаться в суд кади-аскера и местных судей-кадиев [Фиркович, 1890, c. 63–102]. Позволим себе предположить, что в данных делах ханский суд мог выступать в качестве апелляционной инстанции: трудно допустить, что жалобщики не пытались сначала решить проблему путем обращения к местным властям. Скорее всего, именно их отказ и привел к подаче жалоб непосредственно ханам.
Право обращения к ханскому суду имелось и у иностранцев, оказавшихся на территории Крымского ханства и испытавших, по их мнению, несправедливость со стороны подданных Гиреев. Н. Кроликовска-Жедлинска анализирует три ярких примера ханского правосудия в отношении иностранцев. Так, литовский татарин, попавший в плен и проданный в рабство, обратился к суду хана Джанибек-Гирея в 1610/1611 г., упирая на то, что, как мусульманин, не мог находиться в рабстве у своих единоверцев, и было вынесено решение «на основе Корана». В 1636 г. священник Иннокентий Фелици с Мальты, в течение ряда лет находившийся на службе у крымских ханов в качестве переводчика посольств к европейским государям, был обвинен, во-первых, в получении взятки во время посольства в Вену, во-вторых, в многолетнем сожительстве с мусульманской женщиной. Благодаря посредничеству одной из ханских жен его друзья сумели добиться рассмотрения дела ханом, который счел возражения священника обоснованными и повелел разобраться в деле судье-кади, поставив дело под контроль собственного визиря. Наконец, уже в 1760-х годах вышеупомянутый австриец Н.Э. Клееман, сопровождая ханское войско, был ограблен неким армянином и обратился к суду ханского наместника – каймакана, который признал справедливость иска и велел ответчику вернуть украденное, направив соответствующее письмо-инструкцию судье-кади, чтобы тот обеспечил выполнение решения [Krolikowska-Jedlinska, 2015, p. 144, 147, 149–150].
Рассмотренные примеры позволяют сделать вывод, что система ханского суда испытала значительное влияние ислама, нашедшее отражение в формально-юридических показателях. Во-первых, чтобы ханское судебное решение приобрело законный характер, его исполнение следовало поручить шариатскому суду в лице кади. Во-вторых, сама процедура разбирательства дел в ханском суде происходила во многом по образу и подобию суда кади, да и сами ханы (или их уполномоченные сановники) старались демонстрировать участникам процесса, что основывают свои решения на принципах и нормах шариата [Аметка, 2004, c. 12, 14–15; Krolikowska-Jedlinska, 2015, p. 150].
Следующей по значению судебной инстанцией Крымского ханства был диван – коллегиальный совещательный орган при хане, к компетенции которого также относились серьезные государственные и уголовные преступления [Хартахай, 1867, с. 144; Эвлия Челеби, 1996, с. 97; Аметка, 2004, с. 10). При некоторых ханах именно диван, а не сами монархи разбирал дела о преступлениях или взаимных претензиях членов правящего рода Гиреев [Клееман, 1783, с. 203]. В качестве главы государства ханы могли председательствовать в судебных заседаниях дивана и в обязательном порядке должны были утверждать (или отменять) смертные приговоры, выносившиеся этим органом [Эвлия Челеби, 2008, c. 95–96; Пейссонель, 2013, c. 51] (ср.: [Описание…, 1879, c. 482]). Без ханского утверждения преступники, приговоренные к смерти диваном, не могли быть казнены. В то же время и ханские приговоры наиболее высокопоставленным сановникам нуждались в одобрении дивана, которое ханы не всегда получали [Клееман, 1783, c. 229]. Таким образом, можно говорить о своеобразной «системе сдержек и противовесов» в системе ханского правосудия в Крыму.
На региональном уровне судебные дела, помимо шариатских судов, рассматривались также правителями областей – калга-султаном, нураддин-султаном, беями и мурзами. Формально их можно считать наследниками золотоордынских наместников (даруг или баскаков), соответственно, они должны были осуществлять правосудие по волеизъявлению монарха и на основе его предписаний, получая от него утверждение смертных приговоров и т. д. [Аметка, 2004, c. 8; Броневский, 1867, c. 355; Калашников, 2013, c. 24–25; Орешкова, 1990, c. 266; Эвлия Челеби, 2008, c. 96]. Среди ногайских орд – вассалов Крымского ханства номинально всей полнотой судебной власти обладали ханские наместники – сераскер-султаны, которые, впрочем, в своей деятельности должны были учитывать местные обычаи и позицию родовой знати [Грибовский, 2009, c. 74; Сень, 2020, c. 399, 400]. Однако по причинам, упомянутым выше, ханы фактически не имели рычагов влияния на правителей отдельных регионов ханства, а потому не вмешивались в их действия, и беи могли осуществлять суд на основе норм и принципов обычного права или даже собственного усмотрения [Лашков, 1896, c. 108; Описание…, 1902, c. 114]. При этом сами беи зачастую не пытались урегулировать споры между собой в ханском суде, а предпочитали их силовое решение и вступали в междоусобицы [Хартахай, 1867, c. 141, 142, 146].
Что же касается низового звена судебной системы в рамках «ханского суда», которая имела широкое распространение в Золотой Орде в лице судей-яргучи, в Крыму она не действовала. Именно в силу этого ханы не могли контролировать судебную сферу на местном уровне и полностью отдавали правосудие в регионах и отдельных местностях на откуп знати и мусульманским судам кади.
Однако, несмотря на то что шариатский суд строился на основе принципов мусульманского права и, казалось бы, не имел никакого отношения к системе ханского правосудия, крымские ханы обладали некоторыми полномочиями и в организации судов кадиев. Именно ханами назначались (в ряде случаев фактически «рекомендовались») судьи в крупных областях – Бахчисарае, Ак-Меджиде, Гезлеве, Ор-Капы и др. И уже эти ханские ставленники, в свою очередь, назначали кадиев в судебные округа – кадилыки [Орешкова, 1990, c. 266, 268; Хартахай, 1867, c. 143]. При этом интересно отметить, что, если кади сам нарушал закон, его дело разбирали мусульманские правоведы, которые выносили решение или приговор и обеспечивали его исполнение без вмешательства хана [Эвлия Челеби, 2008, c. 98].
Ханы также имели возможность оказать определенное влияние на организацию судебной деятельности шариатских судов, в частности устанавливая фиксированные сборы и пошлины, взимавшиеся кадиями при совершении определенных действий – внесения записей в судебные реестры, составления выписок из решений, составления актов о наследстве, выдачи вольных грамот и проч. [Рустемов, 2017, c. 225] (ср.: [Михалон Литвин, 1994, c. 84]). Надо полагать, подобное «вмешательство» ханов в деятельность судов на основе шариата было обосновано тем, что данные сборы и пошлины формально не относились к основным мусульманским налогам и, как следствие, могли быть (и даже должны были быть!) урегулированы ханскими ярлыками.
Однако в отношениях ханов с судами кадиев была и оборотная сторона: в кадиаскерских тетрадях имеется целый ряд записей о том, что ханы или члены ханского рода (как султаны, так и царевны) могли состоять в гражданско-правовых отношениях с собственными подданными и в этом качестве привлекаться к участию в судебном процессе. Имеются судебные решения, связанные с возмещением ханского долга, распределением наследства, заключением брака представительницами ханского рода и т. д. [Биярсланов, 1889, c. 48; Лашков, 1896, c. 101; Рустемов, 2017, c. 213]. Значение мусульманских судов было настолько велико, что хан или член ханского рода даже не мог освободить своего раба или рабыню собственным указом: такой указ (ярлык) являлся всего лишь основанием для того, чтобы этот вопрос был передан на рассмотрение в суд кадия, а сам такой документ выступал лишь доказательством по делу и в этом качестве вносился в кадиаскерскую тетрадь [Абибуллаева, 2016, c. 215; Биярсланов, 1890, c. 74; Лашков, 1895, c. 121–128; Рустемов, 2016б, c. 608; 2017, c. 118–120, 159, 220–222].
Не всех ханов устраивало подобное положение дел в судебной сфере, и некоторые из них предпринимали попытки ее реформирования. Наиболее известной является попытка хана Мурад-Гирея (1678–1683), который в начале своего правления попытался передать основные судебные полномочия из суда кадиев в суд торе-баши, базирующийся на традиционном степном праве. Однако влиятельное крымское духовенство выступило против и заставило хана отказаться от своего намерения (см. об этом подробнее: [Смирнов, 2005, c. 248; Почекаев, 2022б, c. 296–301]). Последний крымский хан Шахин-Гирей (1777–1783) также провел реформу, учредив шесть наместничеств во главе с каймаканами в Бахчисарае, Ак-Мечети, Карасубазаре, Гезлеве, Кефе и Перекопе, которые, в свою очередь, были поделены на 44 судебных округа – кадилыка. В отличие от Мурад-Гирея, он не преследовал цель урезать полномочия судей-кади, а, напротив, попытался расширить их статус как административных чиновников в соответствующих округах, тем самым намереваясь поставить их под контроль светских ханских наместников [Лашков, 1886, c. 22] (см. также: [Храпунов, 2022, с. 499]).
Наконец, нельзя не отметить, что на ханские прерогативы в судебной сфере оказывало известное влияние и политическое положение ханства по отношению к соседним державам, что в свое время никоим образом не сказывалось на внутренней судебной организации Золотой Орды. Большую часть своего существования Крымское ханство находилось в той или иной степени вассальной зависимости от Османской империи. Соответственно, представители Османов в Крыму (беи Кафы/Кефе), формально не вмешиваясь во внутреннюю политику ханов, все же имели определенное влияние на дела ханства, включая и судебную сферу. В некоторых случаях кафинские наместники заступались за приговоренных ханами крымских сановников, которые в глазах Османов были лояльными вассалами и проводниками турецких интересов в Крыму [Абдужемилев, 2018б, c. 201]. А иногда наместники Кефе влияли на ханов и при рассмотрении прошений о назначении пенсий и т. д. [Рустемов, 2017, c. 128].
Лишь в отдельных случаях имели место обратные ситуации, когда крымские ханы своими решениями защищали жителей Крыма от произвола османских наместников. Так, в 1553 г. к хану Девлет-Гирею I обратились жители одной из областей с жалобой, что с них якобы по воле османского султана собирают подать с дыма (т. е., по сути, налог на жилье). Хан тут же обратился к султану Сулейману I Великолепному с заявлением, что такой налог в Крымском ханстве никогда не взимался, и добился от султана распоряжения османским чиновникам отменить его [Мустакимов, 2019, c. 90]. Еще один пример связан с вышеупомянутым видом имущества – военной добычей: к хану Ислам-Гирею III, вернувшемуся из победоносного набега на Польшу, обратился представитель османского султана, потребовав передать ему всех пленных польских аристократов («гяурских беев»), на что хан также осмелился возразить, заявив, что это по закону добыча его собственных беков и только они имеют право на получение выкупа за пленников [Абдужемилев, 2016, c. 340–341].
В последние годы существования ханства аналогичную роль в Крыму играли дипломатические представители Российской империи, под протекторатом которой полуостров находился в 1774–1783 гг. Так, российские дипломаты заступались за несправедливо (по их мнению) наказанных крымских и ногайских мурз, считавшихся сторонниками России, и просили отменить наказание в их отношении (см., например: [Дубровин, 1885, c. 319]). Когда Шахин-Гирей намеревался сурово наказать своих родственников и знать, восставших против него в 1782 г., российские власти опять-таки вмешались и заставили его смягчить свой приговор [СИРИО, 1880, c. 231].
Таким образом, крымские ханы, подобно монархам Золотой Орды, обладали судебной компетенцией, более того, отправление правосудия и обеспечение справедливости даже официально являлось частью их правового статуса. Но по сравнению с золотоордынским периодом судебная власть Гиреев была существенно ограничена и мусульманскими судами, и высшей аристократией ханства, и представителями властей государств-сюзеренов, что объясняется особенностями политического развития Крымского ханства, влиянием различных внутренних и внешних факторов.