Монгольские кодификации конца XVI – XVIII в. нередко рассматриваются как своды записей обычного права. Однако анализ их структуры и содержания убеждает в обратном: они, бесспорно, представляли собой результат законотворческой деятельности (индивидуальной или коллективной) монгольских правителей соответствующего периода. На это указывает присутствие в данных правовых памятниках разделов, весьма скрупулезно регламентирующих те сферы правоотношений, которые были связаны со статусом и правомочиями органов власти и управления различных уровней. Не последнее место среди них занимает регулирование отношений, связанных с судебной деятельностью, т. е. процессуальное право. Именно нормы, регулирующие эту специфическую сферу, привлекли наше внимание, поскольку их содержание, направленность на отдельные аспекты и институты процессуальных правоотношений в значительной степени отражают специфику исследуемых правовых сводов, их соответствие (или несоответствие) сложившейся политической и социально-экономической ситуации в разных регионах Монголии в период появления и действия указанных памятников права.
Исследователи традиционного монгольского права неоднократно обращались к вопросам, связанным с регулированием в правовых сводах суда и процесса. Ранние и очень краткие характеристики подобного рода мы встречаем уже в первые десятилетия XIX в., в частности в компиляции Г.И. Спасского, посвященной обозрению монголов и помещенной в издаваемом им «Сибирском вестнике», а также в «Историческом обозрении ойратов» Н.Я. Бичурина (о. Иакинфа) [Спасский, 1819, с. 46–47, 50–51, 55–56; Бичурин, 1991, с. 69, 109]. Немногим более подробный правовой анализ такого рода сведений был осуществлен и в последней четверти XIX в. российскими учеными – монголоведом К.Ф. Голстунским и правоведом Ф.И. Леонтовичем, впрочем, опиравшимися преимущественно на текст «Их Цааз» и более позднее калмыцкое законодательство [Голстунский, 1880; Леонтович, 1879].
По мере введения в оборот все нового и нового круга источников исследователи стали детальнее описывать регулирование суда и процесса в юридических памятниках монголов. В первой трети XX в. появляется несколько обзорных работ, посвященных общей характеристике памятников монгольского права. Это книги юристов Я.И. Гурлянда, В.А. Рязановского и Г.К. Гинса, где дается описание основных монгольских сводов законов, в рамках которого определенное внимание уделяется и содержанию процессуальных норм [Гурлянд, 1904, с. 81–82; Рязановский, 1931, с. 43, 44, 62–64; Гинс, 1932, с. 21].
В советский период были введены в оборот новые переводы основных правовых памятников, на которых основывают свои знания о традиционном монгольском праве и современные исследователи, – «Их Цааз» и «Халха Джирум» [Их Цааз…, 1981; Халха Джирум…, 1965].
С 1990-х годов А.Д. Насилов работал с текстом правового памятника Халхи рубежа XVI–XVII вв., известного под названием «Восемнадцать степных законов», перевод которого он издал в 2001 г., снабдив его подробным историко-правовым комментарием и обратив при этом внимание на процессуальные нормы [Восемнадцать…, 2002, с. 86–88]. Кроме того, в процессе работы с текстом он также опубликовал обзор процессуального права в памятниках XVII в. [Насилов, 1993], который, несмотря на краткость, можно, вероятно, считать первым специальным исследованием по данной тематике.
В 2011 г. нами был опубликован русский перевод южномонгольского правового памятника конца 1580-х годов «Уложение Алтан-хана» на основе монгольской публикации Ш. Биры и его английского перевода [Почекаев, 2011].
Из наиболее близких по тематике работ также следует упомянуть труд Г.Ц. Пюрбеева, который осуществил детальный филологический анализ памятника «Халха Джирум», в том числе специально выделив раздел, посвященный судебной и процессуальной лексике [Пюрбеев, 2012, с. 28–31].
Наконец, несколько лет назад вышла еще одна обзорная работа по историографии монгольского государства и права, подготовленная С.Ж. Дугаровой на основе ее же докторской диссертации. В данной работе также затронуты вопросы, связанные с проблемами регулирования процессуальных отношений в отдельных монгольских памятниках [Дугарова, 2016, с. 233].
Таким образом, на сегодняшний день можно констатировать, что исследователи, обращаясь к проблемам регулирования суда и процесса в традиционных монгольских памятниках, выбирали один из двух путей. Первый – изучение конкретного памятника, при этом процессуальные нормы характеризовались специалистами в контексте общего его содержания (К.Ф. Голстунский, Ф.И. Леонтович, А.Д. Насилов, Г.Ц. Пюрбеев). Второй путь – обзор различных памятников права, в ходе которого исследователи так или иначе затрагивали, а нередко и просто упоминали, регулирование в них отношений суда и процесса (Я.И. Гурлянд, В.А. Рязановский, Г.К. Гинс, С.Ж. Дугарова).
Попыток сравнения различных памятников на предмет соотнесения в них процессуально-правовых норм, насколько нам известно, специально не предпринималось. Единственное исключение – несколько публикаций российского востоковеда А.Ш. Кадырбаева, который провел сравнительный анализ памятников монгольского права, сопоставив их, правда, не между собой, а с современными им казахскими правовыми сводами. Тем не менее некоторые выводы ученого представляются весьма интересными и полезными, в частности это касается отражения в организации судебной деятельности процесса централизации власти в Джунгарском ханстве, а также сходных черт суда зайсанов у ойратов и биев у казахов [Кадырбаев, 2016, с. 33; 2017, с. 5].
В настоящем исследовании мы намерены проанализировать регулирование суда и процесса в ряде памятников традиционного монгольского права, таких как «Уложение Алтан-хана» (ок. 1588 г.), «Восемнадцать степных законов» (конец XVI – начало XVII в.), «Их Цааз» (1640 г.), «Халха Джирум» (XVIII в.). Цель анализа – выявить нормы и принципы монгольского процессуального права в каждом из них, сравнить нормы и принципы между собой и в итоге дать общую характеристику этой сферы правоотношений в монгольских правовых реалиях XVI–XVIII вв.
Междисциплинарный характер исследования обусловил использование различных исторических и юридических методов. Источниковедческий метод позволяет провести общий анализ исследуемых исторических (историко-правовых) памятников, причин и обстоятельств их появления. Структурно-функциональный метод дает возможность понять особенности судебной деятельности органов власти и управления в позднесредневековой Монголии. Сравнительно-исторический метод обеспечивает сопоставление условий принятия и действия конкретных исследуемых историко-правовых документов. Формально-юридический подход позволяет рассмотреть институты традиционного монгольского права в терминах и категориях современной науки права и процесса. Историко-правовой метод обеспечивает лучшее понимание специфики осуществления правосудия в Монголии XVI–XVIII вв. в конкретных политических и социально-экономических условиях. Сравнительно-правовой метод дает возможность выявить общие и специфические черты правового регулирования суда и процесса в различных исследуемых юридических памятниках.
Обратившись к наиболее раннему из интересующих нас памятников – «Уложению Алтан-хана», появившемуся в 1580-х годах в южномонгольской области Тумэт, мы с удивлением обнаруживаем, что в нем практически отсутствуют нормы процессуального характера[192]. Из 115 статей лишь две могут быть косвенно отнесены к сфере суда и процесса: ст. 1, предусматривавшая возможность полюбовного соглашения сторон в случае убийства, и ст. 70, в которой устанавливалась ответственность за ложные показания, если на их основании выносился обвинительный приговор. Как видим, даже в этих случаях процессуальные отношения не являются основным содержанием, а лишь дополняют нормы уголовно-правового характера.
Что могло послужить причиной отсутствия процессуальных норм в данном правовом памятнике? Ряд ученых (в том числе монгольский академик Ш. Бирой) придерживаются мнения, что Уложение стало кодификацией норм обычного права, и тогда становится понятным, почему в нем так много материальных норм, позволяющих разрешать спорные частноправовые вопросы и уголовно-правовые конфликты, но отсутствуют нормы, регламентирующие статус органов, к которым могли бы обращаться заинтересованные лица для их разрешения. Не стоит также забывать, что Уложение принималось в условиях, когда в Монголии существенно трансформировалась система власти и управления в связи с принятием буддизма в качестве официальной религии, формировался особый статус буддийского духовенства, включая и его высшую иерархию[193]. Полагаем, что в этих обстоятельствах сами законодатели не пришли к единому мнению о том, в каком порядке и с участием каких представителей властей могут разрешаться споры. Соответственно, в текст правового свода были включены общераспространенные нормы, а все «подводные камни» (к каковым относился и судебный процесс) оказались за его пределами.
Зато в следующем памятнике – «Восемнадцать степных законов» – эта сфера регламентируется достаточно подробно. Причем если в одних законах на долю процессуальных отношений приходится всего лишь один пункт, то в других они регулируются с гораздо большей степенью детализации. Большинство интересующих нас положений посвящены процедуре доказывания. Безусловно, главным доказательством являлось признание самого подозреваемого или обвиняемого, при этом, если ранее он уже был признан виновным, к нему применялись строгие санкции в случае отпирательства – штраф в количестве трех овец, после вторичного признания виновным – штраф в виде лошади (VII) и арест на трое суток, а далее – также штраф в виде одной лошади, затем – восемь лошадей (XVII).
Группа статей посвящена статусу свидетелей, поскольку их показания были одним из наиболее распространенных и важных видов доказательств: в адрес свидетелей не разрешалось делать замечаний во время разбирательства (II, п. 3), убийство свидетеля являлось отягчающим обстоятельством, предусматривалась ответственность не только за его убийство, но и за покушение на таковое (VIII, п. 4, 5). Свидетеля во время процесса полагалось кормить (VIII, п. 6), что, видимо, должно было стимулировать очевидцев преступления к даче показаний в суде. Вместе с тем ряд норм предусматривал ответственность и самих свидетелей – за недостоверные показания (в виде «девятки» – II, п. 3) и за клевету (XVI, п. 20).
В случае отсутствия или недостатка достоверных доказательств в монгольском суде весьма часто прибегали к присяге. Сам памятник не содержит сведений о присяге, но о том, как она приносилась, рассказывают путешественники. Например, Г.Н. Потанин сообщает, что «ставили два столба с перекладиной, на которую вешали: женские штаны, плеть, путы, череп человеческий и два камня – черный и белый, каждый весом в лан, завязанные в дабу; эта постройка называлась шокшиг» [Потанин, 1881, с. 117]. Соответственно, если испытуемый проходил под перекладиной, не коснувшись ни одного из предметов, он считался невиновным. В противном случае его признавали виновным и штрафовали (II, п. 10; XIII, п. 3). Вообще, присяга использовалась довольно часто, и, как следствие, широко регламентировались случаи ее применения: так, свидетель мог присягнуть, что его пытались убить (VIII, п. 5), дарга приносил присягу в случае обвинения его подчиненных в краже лошадей (X, п. 1), шуленга – в том, что не было возможности воспрепятствовать бродячему скоту произвести потраву (XIII, п. 3) и проч. Естественно, в случае установления факта принесения ложной присяги такое лицо сурово штрафовалось.
Что касается других аспектов процессуальных правоотношений, то они в этом памятнике практически не затронуты. Речь о подсудности дел идет лишь в одном случае: нойонов, затеявших ссору между собой или угнавших скот монахов, должны были судить соседние нойоны (XIV, п. 2). Это – отражение принципа суда равных, характерного для традиционных сословных обществ[194].
Таким образом, «Восемнадцать степных законов» уделяют внимание доказательствам и процессу их получения, однако практически не содержат сведений об организации и деятельности органов, осуществлявших правосудие. Здесь нет ничего удивительного. Во-первых, все эти законы принимались разными лицами и в разное время, следовательно, есть основания полагать, что они могли не распространяться на всю Халху. Во-вторых, они отражают процесс феодальной раздробленности Северной Монголии, в условиях которой четко определить статус тех или иных властных структур было попросту невозможно, а властные (и, соответственно, судебные) полномочия в своих владениях осуществляли представители феодальной знати.
Совершенно иная ситуация отражена в следующем анализируемом нами памятнике – своде законов «Их Цааз», который был принят в 1640 г. и в дальнейшем широко применялся у ойратов и калмыков. Безусловно, ряд норм этого памятника во многом сходен с положениями «Восемнадцати степных законов», отличавшихся разве что некоторыми нюансами. Среди них, в частности, важность свидетельских показаний в случаях изобличения вора (п. 101) и спора о возвращении долга (п. 102), ответственность за клевету в суде (п. 157). Важность свидетельских показаний подчеркивается тем, что свидетеля в этом памятнике предписывается не кормить во время разбирательства, а награждать частью суммы иска – от девятка скота и более (п. 177). Сходны и положения, касающиеся присяги: присяга старосты (дарги) или шуленги по поводу украденного в их поселении скота (п. 101, 150) либо самого подозреваемого или его обвинителя (п. 170).
Сословный характер «Их Цааз» нашел отражение в пункте о том, что рабыня не могла выступать свидетелем – за исключением случаев, когда она приносила мясо и кости украденного животного (п. 169), т. е. не столько выступала свидетелем, сколько обеспечивала наличие «вещественных доказательств», которые в более ранних памятниках не фигурируют.
Однако в «Их Цааз» и особенно в двух дополняющих его указах Галдана Бошокту-хана 1670-х годов[195] обращает на себя внимание гораздо более детальное регулирование статуса властных органов в суде и их процессуальных полномочий (см. также: [Насилов, 1993, с. 39]). Так, п. 101 предусматривает проведение следственных действий в случае отсутствия свидетельских показаний по делу о краже скота, второй указ Галдана – свидетельских показаний по спорам между ойратами и мусульманами (п. 3), п. 181 предусматривает проведение обыска у подозреваемого и ответственность лиц, препятствующих этой процедуре. Согласно п. 180 «Их Цааз» и п. 9 первого указа Галдан-хана в суде должны были присутствовать оба тяжущихся, за неявку после трех вызовов нарушитель штрафовался на одну лошадь.
В первом указе Галдан-хана также предписывается производить суд в определенном месте (п. 11): на основании свидетельств иностранных путешественников можно сделать вывод, что он осуществлялся при ставке либо руководителя местной администрации, либо самого хана (хунтайджи).
Указы Галдана предусматривали, кроме того, ответственность самих судей: за трижды вынесенные неправильные решения – отстранение от обязанностей (I, п. 13), за принятие взятки – возврат полученного, в ряде случаев даже в двойном размере (II, п. 5).
Тот факт, что среди подданных ойратских монархов были не только ойраты-буддисты, но и мусульманские жители Восточного Туркестана и других регионов, нашел отражение в наличии местных судов, которые разбирали дела, в случае если спор возникал между жителями одного селения. Если же стороны были представлены жителями разных селений или тем более если судились тюрк-мусульманин и ойрат-буддист, то такое дело разбиралось уже «главным судом» («Ехэ дзарга») (II, п. 4, 6).
Можно согласиться с мнением, что столь существенная регламентация статуса самих органов, осуществляющих правосудие в Джунгарском ханстве, отражает гораздо большую централизацию власти в этом государстве, развитость аппарата власти и управления и, соответственно, распространение процессуальных предписаний на всех подданных ойратских монархов [Златкин, 1983, с. 265; Кадырбаев, 2016, с. 33] (см. также: [Носов, 2022, с. 41]). Подобное регулирование, которое исследователи характеризуют как четкое и однозначное, резко контрастирует не только с более ранними правовыми текстами – «Уложением Алтан-хана» и «Восемнадцатью степными законами», но и более поздним сводом «Халха Джирум».
Это неудивительно, ведь данный правовой памятник, подобно «Восемнадцати степным законам», не был сводом законов, составленным единовременно одним законодателем, – это сборник правовых предписаний, принятых в разное время и разными группами представителей халхаской знати. Большая часть процессуальных норм в данном памятнике во многом представляет собой рецепцию более раннего законодательства, остальные, как правило, носят казуальный характер. Пожалуй, самым ярким примером именно такого характера является последний из законов, вошедших в памятник: принцип опоры судей на собственное усмотрение базируется на конкретном деле – иске к некоему Цэвану по поводу заражения его больным скотом стада Хамбо-номун-хан-ламы и вынесении по нему решения судом во главе с Тушэту-ханом в 1770 г. (XXIV).
Тот факт, что Халха в XVIII в. не была государством с единым законодательством, распространявшимся в равной степени на все население, находит отражение в наличии специальных норм для разных социальных групп – нойонов и сайдов, монахов (и их различных категорий), харачу, албату и проч.
Любопытно, что в законах, принятых в более ранний период, внимание прежде всего уделялось организации судебной деятельности и статусу лиц, осуществлявших правосудие. Видимо, тем самым подчеркивалось понимание монгольской знатью наличия существенных пробелов в данной сфере правоприменительной деятельности и намерение устранить их, что было особенно актуально в условиях выстраивания властных отношений в Монголии под маньчжурским сюзеренитетом. Достичь этого можно было в том числе с помощью заимствований из джунгарского и, вероятно, маньчжурского опыта.
Так, были зафиксированы принцип беспристрастности судей (IV, ст. 54), скорее всего позаимствованный из второго указа Галдан-хана, ответственность за рассмотрение дела судьей, находящимся в состоянии алкогольного опьянения (IV, ст. 55). Судьям, принявшим дело к рассмотрению, предписывалось установить точное время разбирательства, что имело следствием ответственность за неявку на суд (IV, ст. 56). Стали также регламентироваться действия суда после вынесения решения: оценка благосостояния лица, проигравшего дело, для определения взимания с него судебных издержек и требование взимать эти издержки в казну государства или монастыря – в зависимости от подсудности дела (IV, ст. 57; VII, ст. 9).
Попытки ограничить самовластие нойонов, в том числе и в судебной сфере, нашли отражение в ст. 1 закона XIV 1709 г.: нойон, побивший своего подданного за провинность, а лишь затем подавший на него в суд, мог в случае победы рассчитывать только на половину обычного штрафа.
Многие положения, связанные с получением и оценкой доказательств, сохранились в неприкосновенном виде еще со времен «Восемнадцати степных законов». Это статьи о свидетелях, их показаниях, вознаграждении им (VII, ст. 7), о присяге и ответственности, если она окажется ложной (IV, ст. 28; VII, ст. 11; XIII, п. 24). Любопытно, что присяга теперь могла приноситься не только в процессе разбирательства, но и по его итогам: приговоренный к штрафу имел право поклясться, что у него недостаточно скота для его уплаты (XIII, п. 24).
Вместе с тем некоторые нормы отражают переход к более развитым экономическим отношениям, вероятно под китайским влиянием. Так, например, в случае поступления иска о займе судьям следует удостовериться, что сам договор был заключен в присутствии хана, шанзотбы или ванна, иначе такое дело не принималось к рассмотрению по формальному признаку (XVIII, ст. 1).
Результаты проведенного анализа позволяют сделать вывод, что в течение XVI–XVIII вв. монгольское процессуальное право развивалось неравномерно. Наибольшим изменениям подверглись его положения, касавшиеся организации и деятельности судебных структур, статуса представителей власти, осуществлявших правосудие, их прав, обязанностей и ответственности. Изменение положений, касающихся организации судебной системы, свидетельствует о достаточно оперативном отражении в праве политических и властных процессов, происходивших в Джунгарском ханстве и в Халхе соответственно в XVII и XVIII вв. Что же касается системы доказательств, их получения и оценки, то она на протяжении всего рассматриваемого периода остается практически неизменной. Вероятно, именно в данном аспекте монгольские законодательные своды опирались на обычное степное право, ставшее, по мнению ряда исследователей [Бичурин, 1991, с. 69; Леонтович, 1879, с. 18; Рязановский, 1931, с. 41], основой для всех этих кодификаций[196].
При этом джунгарское законодательство, несомненно, было более эффективным в силу своей единовременной разработки и принятия. Тогда как памятники права Халхи свидетельствовали о том, что даже в условиях институционализации системы власти и управления она так и не стала единым государством, соответственно, ее правители не сумели (а возможно, и не преследовали цель) разработать и внедрить единое процессуальное законодательство для всей Внешней Монголии.
Безусловно, проведенный анализ нельзя считать исчерпывающим, ведь речь идет только о немногочисленных правовых памятниках, введенных в русскоязычный научный оборот. Полагаем, что наше представление о регулировании суда и процесса могло бы быть расширено за счет пока еще не переведенных с монгольского языка источников права – таких, например, как «Свод законов чуулгана (сейма) Куку-Нора» (1685 г.) [Tsengel, 2009], создателями которого стали хошоутские правители, близкие к монархам Джунгарского ханства, разработавшим «Их Цааз» и дополнения к нему, а также сборник судебных постановлений «Улаан хацарт», при вынесении которых судьи опирались на «Халха джирум»[197].
Перспективным продолжением начатого исследования автор видит также изучение особенностей регулирования суда и процесса, во-первых, в маньчжурском законодательстве для монголов – «Цааджин бичиг» (XVII в.) и «Лифаньюань цзе-ли» (конец XVIII – первая четверть XIX в.), во-вторых, в калмыцком законодательстве XVIII–XIX вв. и правовых памятниках бурят в составе Российской империи. К числу важнейших вопросов в рамках таких исследований будут относиться степень заимствования норм, принципов, институтов соответственно из процессуального права Цинской и Российской империй[198] и соотнесение процессуальных норм этих источников права с соответствующими положениями монгольских правовых памятников, послуживших предметом настоящего анализа.