Стереотип об «угнетенной женщине Востока» во многом рассеивается после ознакомления с историческими и юридическими памятниками средневековой Евразии. В мусульманском праве довольно много внимания уделяется имущественному положению женщин и гарантиям его защиты. Если же обратиться к средневековым историческим сочинениям, то можно найти немало примеров участия женщин и в политической жизни, в том числе их пребывание у власти в целом ряде мусульманских и тюрко-монгольских государств.
Женщинам-правительницам средневекового Востока посвящены многочисленные статьи и несколько книг – в частности, сборник биографий правительниц мусульманских стран [Учок, 1982], серия работ о правительницах Монгольской империи и ее наследников, написанных уже в начале XXI в. [Де Никола, 2023; Почекаев, Почекаева, 2017; Broadbridge, 2018; Weatherford, 2010]. При этом большинство авторов сосредотачивается на вопросах, связанных со статусом правительниц, их происхождением, причинами и условиями прихода к власти (или приобретения влияния в государстве), конкретными действиями и решениями и, наконец, обстоятельствами ухода с политической сцены.
В первом разделе настоящего параграфа предпринимается попытка на основе ряда конкретных примеров выявить особенности решения судьбы тех правительниц, которые в силу несчастного стечения обстоятельств лишались власти и представали перед судом своих победителей. Во втором разделе анализируются немногочисленные случаи, когда правительницы тюрко-монгольских государств сами выступали в роли вершительниц правосудия.
Сразу следует отметить, что в нашем распоряжении имеется довольно подробная информация о судах над правительницами Монгольской империи, поскольку сохранился целый комплекс официальных исторических сочинений: персидские «История завоевателя мира» Алла ад-Дина Джувейни и «Сборник летописей» Рашид ад-Дина, а также китайская династийная история «Юань ши». Что касается государств – наследников Монгольской империи (улусов Чингисидов), то их историография представлена очень неравномерно. Благодаря развитой историографической традиции и преемственности власти в Иране (в период правления ильханов Хулагуидов, потомков Чингис-хана и последующих династий, связанных с ними кровными узами) и в Чагатайском улусе в Средней Азии (возглавляемом потомками Чагатая, сына Чингис-хана, а затем родственными им Тимуридами), равно как и в Индии при Великих Моголах (потомках Тимура-Тамерлана), история этих государств, включая интересующие нас сведения о правительницах, нашла отражение в многочисленных источниках. Сведения по истории Золотой Орды сохранились преимущественно в составе иностранных источников – в записках современников и исторических сочинениях, составленных при дворах иностранных правителей. Поэтому в данном случае значимые для нас факты о золотоордынских правительницах и их судьбе весьма лапидарны и дают простор для предположений. Тем не менее анализ сведений о судах над правительницами в тюрко-монгольских государствах XIII–XV вв., на наш взгляд, позволяет выявить некоторые особенности судебного процесса с учетом специфики самих подсудимых – по сравнению с теми разбирательствами, которые проходили в отношении подсудимых-мужчин.
Прежде всего остановимся на обвинениях, которые предъявлялись бывшим правительницам. Проанализированные казусы дают возможность выделить несколько видов таких обвинений: колдовство, отравление правителя или другого влиятельного представителя правящего рода, участие в заговоре и государственная измена.
Колдовство, как уже не раз отмечалось выше, было самым универсальным обвинением, привлекательным в глазах обвинителей и судей в силу ряда причин. Во-первых, согласно Великой Ясе Чингис-хана это преступление без всякого снисхождения каралось смертью [Попов, 1906, с. 0152]. Во-вторых, в силу традиций и менталитета именно это деяние в большей степени связывалось с женщинами. Наконец, в-третьих, наличие или отсутствие колдовства было весьма сложно доказать. Неудивительно, что именно колдовство стало основанием для суда и расправы с целым рядом влиятельных женщин в Монгольской империи. Мы уже описали, как в 1246 г. по этому обвинению была осуждена Фатима-хатун – могущественная фаворитка Туракины, вдовы хана Угедэя, регентши империи (1241–1246). Хан Мунке в своем послании французскому королю Людовику IX обвинил в колдовстве свергнутую им регентшу Огуль-Гаймиш (1248–1251), вдову хана Гуюка, сына Угедэя и Туракины [Рубрук, 1997, с. 175].
Не менее распространенным было обвинение в отравлении монарха, поскольку этот вид преступления могли с успехом практиковать представительницы «гаремного правления»: именно женщины ханского дома контролировали хозяйство, приготовление и подачу пищи, а в определенных случаях и сами могли угощать правителя из собственных рук. Опять же такое обвинение было очень удобным, поскольку нередко доказать отравление было довольно сложно и для вынесения приговора оказывалось достаточно обвинения. Так, по решению упомянутого хана Гуюка (1246–1248) была казнена его тетка Алталун-хатун (по другой версии – бывшая супруга Чингис-хана Абикэ-беки), которую обвинили в отравлении хана Угедэя [Плано Карпини, 2022, с. 184–185; Рашид ад-Дин, 1960, с. 42] (см. также: [Бартольд, 1963, с. 559]). В 1335 г. на суд нойонов государства Хулагуидов в Иране предстала и была приговорена к казни Багдад-хатун, вдова ильхана Абу Саида (1316–1335), которую обвинили в убийстве супруга, насильственно расторгшего ее предыдущий брак, чтобы самому взять ее в жены [Фасих, 1980, с. 59; Шараф-хан, 1976, с. 66–67] (см. также: [Де Никола, 2023, с. 132–133]).
С «гаремным» положением женщин отчасти могло быть связано и обвинение по поводу участия в заговоре: близость к монарху, способность влиять на его семейство и ближайшее окружение делали такое обвинение достаточно правдоподобным. Выше мы уже подробно рассмотрели, как в 1251 г. был раскрыт обширный заговор против только что вступившего на престол хана Мунке (1251–1259): среди его участников были не только потомки Чагатая и Угедэя мужского пола, но также их жены и матери. В результате по обвинению в организации убийства хана предстали перед судом вышеупомянутая Огуль-Гаймиш, Кадакач-хатун, мать царевича Ширэмуна, а также Тогашай, супруга Есу-Мунке, правителя Чагатайского улуса (1246–1252) [Джувейни, 2004, с. 422–425; Рашид ад-Дин, 1960, с. 137–138]. Могущественная правительница Золотой Орды ханша Тайдула – супруга Узбека (1313–1341), мать Джанибека (1342–1357) и бабка Бердибека (1357–1359) – была казнена ханом Хызром (1360–1361), которого она сначала обещала возвести на трон, а затем выступила против него, отдав предпочтение более «управляемому» претенденту Наурусу (1360) [ПСРЛ, 2000а, с. 232; Утемиш-хаджи, 2017, с. 52]. В 1386 г. другой золотоордынский хан Токтамыш (1380–1395) по обвинению в заговоре казнил свою супругу Тулунбек, бывшую жену небезызвестного Мамая [ПСРЛ, 2000б, стб. 152] (см. также: [Радлов, 1889, с. 6]). В середине 1450-х годов престарелая Гаухаршад-ака (супруга Шахруха, сына Тимура, и мать знаменитого Улугбека) неоднократно попадала в заключение и в конце концов в 1457 г. была казнена самаркандским правителем Абу Саидом (1451–1469) по обвинению в переписке со своими правнуками, которых она подстрекала к войне с другими Тимуридами [Бартольд, 1964, с. 171; Шараф-хан, 1976, с. 126–127; Extraits…, 1862, р. 304–306; Subtelny, 2007, p. 49–50].
Наконец, самым серьезным обвинением была государственная измена: только наиболее влиятельные представительницы власти имели возможность вступить в сговор с иностранными правителями и призвать их к захвату собственных государств, гарантируя завоевателям поддержку изнутри. Именно по такому обвинению судили в 1257 или 1258 г. Боракчин, супругу знаменитого Батыя, правителя Золотой Орды (1227–1256), ставшую регентшей при своем внуке Улагчи (1256–1257/58): когда она попыталась заручиться поддержкой ильхана Хулагу для сохранения поста регентши, «народ, узнав, что она замышляет, послал за ней, вернул ее, несмотря на сопротивление с ее стороны, и убил ее» [Тизенгаузен, 1884, с. 150–151]. Такое же обвинение было предъявлено и вышеупомянутой Багдад-хатун [Хафиз Абру, 2011, с. 146] (см. также: [Де Никола, 2023, с. 133]): вероятно, ее политические противники сочли предыдущее обвинение в отравлении супруга, ильхана Абу Саида, недостаточно убедительным, а саму ее весьма опасной, поскольку она принадлежала к очень влиятельному в Иране роду Чопанидов, представители которого в течение нескольких поколений являлись ближайшими советниками и военачальниками ильханов.
Помимо особых видов обвинений, следует отметить специфику отношения к женщинам в процессе расследования и исполнения наказания. Средневековые историки достаточно подробно описывают те жестокие меры, которые применялись к бывшим правительницам и другим представительницам власти в процессе получения доказательств и во время казни. При этом, в отличие от мужчин, большое внимание уделяется позорящим действиям, вероятно не слишком актуальным в отношении мужчин, – по крайней мере, при описании следствия и суда над мужчинами такие подробности средневековые хронисты не приводят.
Так, вышеупомянутая Фатима-хатун, находясь под следствием, подвергалась многочисленным пыткам, оставаясь долгое время в цепях без еды и воды, ее запугивали, пытали и били палками, пока она не созналась в том, в чем ее обвиняли. А казнили ее также способом, который вряд ли был применим к мужчинам: «зашили верхние и нижние отверстия ее [тела] и, завернув в кошму, бросили в воду» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 117] (ср.: [Джувейни, 2004, с. 169]). Как отмечает Д. Уэзерфорд, подобная жестокость до этого времени не имела прецедента в Монгольской империи [Уэзерфорд, 2005, с. 310], однако действия в отношении самой Фатимы стали прецедентом для наказаний, которые в дальнейшем широко применялись в отношении других женщин-подсудимых. При этом нельзя не обратить внимания на то, что, хотя сама Фатима, несмотря на свое влияние в Монгольской империи, юридически являлась всего лишь рабыней регентши Туракины, аналогичные меры для получения признания и наказания преступниц стали впоследствии применяться даже в отношении представительниц правящих семейств.
Огуль-Гаймиш, вдова хана, регентша Монгольской империи и мать ханских детей (которую захватили и привезли в ханскую ставку, «зашив обе руки в сыромятную кожу»), была подвергнута публичному унижению перед судом: «Мункасар-яркучи, обнажив ее, потащил на суд и допрашивал. Она сказала: “Зачем другие смотрят на тело, которое никто, кроме государя, не должен видеть?”». После вынесения приговора она была завернута в кошму и брошена в воду. Одну из ее сообщниц, Тогашай-хатун, не только казнили жестокой смертью, но и «позаботились» о том, чтобы причинить мучения ее супругу Есу-Мунке: Кара-Хулагу[74] приказал пытать ее, «раздробить ей кости», а затем «топтать ее ногами в присутствии Йисун-Буки и [этим] исцелил [свою] грудь от давней злобы» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 137, 138][75].
С показательной жестокостью была казнена ханша Тайдула, в течение нескольких десятилетий активно участвовавшая в управлении Золотой Ордой: «Посадили Биким в крытые санки, полость крепко завязали и запрягли необъезженного жеребца и отпустили. Этот бешеный конь понес санки и ударял ее по буеракам и оврагам, пока Биким не погибла» [Утемиш-хаджи, 2017, с. 52].
Подобная практика продолжалась в XV в. Во время борьбы за власть в Чагатайском улусе между потомками Тимура один из его внуков, Халил-Султан, попал в плен к своему дяде Шахруху (мужу вышеупомянутой Гаухаршад-ака) вместе с женой Шад-Мульк, которая своим вмешательством в дела государства вызывала гнев членов рода Тимуридов и знати. Муж ее, отказавшись от претензий на верховную власть в пользу дяди, вскоре был освобожден, сама же Шад-Мульк была оставлена в качестве заложницы. Вероятно, в попытке найти основания для предания ее суду Шад-Мульк также обрекли на многочисленные мучения и унижения: «Ее подвергли позору и оскорблениям, заставили спать со своими стражниками, подвергали порке плетьми, заставляли заниматься унизительным трудом; а после всех этих унижений, сорвав с нее одежду и связав, водили по базарным местам, а глашатай оглашал ее прегрешения» [Ahmed ibn Arabshah, 1936, р. 290–291] (см. также: [Бартольд, 1964, с. 89]). Однако, как сообщают источники, позднее Шад-Мульк все-таки вернули мужу – вероятно, так и не добившись от нее признания в совершении преступлений.
Тот факт, что многие процессы (как и в отношении мужчин – соперников в борьбе за власть) носили «заказной» политический характер, подтверждается сообщениями самих же средневековых авторов. После смерти хана Гуюка выяснилось, что Фатима-хатун была оклеветана неким Широй, который, в свою очередь, был обвинен в колдовстве, подвергнут пыткам и предан почти такой же казни – через утопление [Джувейни, 2004, с. 170; Рашид ад-Дин, 1960, с. 117]. В 1251 г. представители рода Чингис-хана, свергнувшие потомков Угедэя, обвинили их в том, что они казнили без суда Алталун, дочь Чингис-хана [Рашид ад-Дин, 1960, с. 80]. Фасих Хавафи сообщает, что, хотя Багдад-хатун казнили формально по обвинению в отравлении супруга, фактически с ней расправились за то, что она отказалась признать нового ильхана – Арпа-хана [Фасих, 1980, с. 59]. Разнобой в обвинениях Огуль-Гаймиш или той же Багдад-хатун (которых обвиняли то в отравлении или колдовстве, то в заговоре или измене) показывает, что их казнь была предрешена и выдвигаемые обвинения были лишь формальностью, необходимой для придания законности судебным процессам над ними. Подобный подход неоднократно использовался и в отношении проигравших в борьбе за власть соперников мужского пола (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2015, с. 213–230]). И то, что победители, лишавшие женщин власти, не брезговали при расправе с ними действовать так же, как и по отношению к соперникам мужского пола, показывает, насколько опасными они считали этих конкуренток в борьбе за власть.
Теперь рассмотрим случаи, когда правительницы тюрко-монгольских государств не представали перед судом, а, напротив, сами были судьями. Специфика судебной системы Монгольской империи и ее наследников стала причиной малочисленности сведений в источниках о судебной деятельности монархов в целом. Таким образом, не приходится удивляться, что сообщения о суде женщин-правительниц можно вообще пересчитать по пальцам одной руки. Нам удалось найти лишь несколько таких случаев, которые содержат достаточное количество информации, позволяющей сделать некоторые выводы.
Первый относится к периоду ранней Монгольской империи, который, как уже отмечалось, был весьма подробно освещен в имперской придворной историографии. Речь идет о регентстве вышеупомянутой ханши Туракины и ее репрессиях против влиятельных нойонов, не поддержавших ее приход к власти. По сообщениям Джувейни и Рашид ад-Дина, Туракина, при активном участии вышеупомянутой же Фатимы-хатун, отдала приказ об аресте нескольких влиятельных сановников своего покойного супруга Угедэя. Однако большинству из них удалось найти убежище у улусных правителей, которые могли себе позволить не подчиниться распоряжениям регентши. Поэтому упоминается лишь об одном деле, которое закончилось обвинением и казнью, – суде над нойоном Коркузом, наместником в монгольском Хорасане. Ханша издала ярлык, которым повелела наместнику явиться к ее двору для рассмотрения его спора с представителями семейства Чагатая, однако он не подчинился и попытался укрыться в одной из крепостей и оказать сопротивление посланцам Туракины, тем самым дав основание обвинить себя в неподчинении законной власти. В результате Коркуз был доставлен в ставку регентши, где предстал перед ее судом. Судьи под контролем Туракины пришли к выводу, что вражда Коркуза с семейством Чагатая была самым тяжким из совершенных деяний, поэтому было принято решение отправить его во владения Чагатаидов, где он, с санкции регентши, был казнен Кара-Хулагу, внуком Чагатая. Обвиняемому была уготована весьма мучительная смерть: ему забивали рот землей и камнями, пока он не задохнулся [Джувейни, 2004, с. 167–168, 362; Рашид ад-Дин, 1960, с. 48]. Любопытно отметить сообщение Джувейни о том, что Коркуз перед судом попытался подкупить сановников, которым регентша поручила разбирательство его дела, однако из этого ничего не вышло: во-первых, ранее он не выказывал им достаточного уважения, во-вторых, Туракина и ее наперсница Фатима-хатун, несомненно, держали дело под личным контролем и не допустили бы сговора судей с обвиняемым.
Еще одна правительница, об участии которой в судебном разбирательстве известно из монгольской придворной историографии, – Сорхактани-беки, мать хана Мунке (о его суде над регентшей Огуль-Гаймиш и другими представительницами правящего рода мы уже упомянули выше). Правда, в данном случае в нашем распоряжении имеется лишь довольно невнятное упоминание Джувейни и Рашид ад-Дина о том, что Огуль-Гаймиш и Кадакач-хатун, мать Ширэмуна, были доставлены в ее ставку [Джувейни, 2004, с. 425; Рашид ад-Дин, 1960, с. 138]. Об активном участии ханской матери в следствии и суде речь не идет: все расследование вел нойон Мункесар, причем в его биографии в «Юань ши» даже не упоминается, что возглавляемое им разбирательство происходило в ставке Сорхактани [Золотая Орда…, 2009, с. 236]. Тем не менее позволим себе предположить, что статус и пол обвиняемых обусловили передачу их дела под контроль равной им по положению матери хана. По-видимому, ее статус и роль в этом судебном разбирательстве были близки к статусу Туракины в предыдущем казусе: не участвуя в процессе непосредственно, Сорхактани обеспечивала принятие решения, выгодного ее сыну-хану.
Гораздо больше сведений сохранилось о судебном процессе, организованном и проведенном еще одной правительницей, которая впоследствии сама предстала перед судом, – золотоордынской ханшей Тайдулой, причем на этот раз речь шла не об уголовном или политическом преступлении, а о рассмотрении гражданско-правового иска. В середине 1350-х годов несколько золотоордынских купцов при различных обстоятельствах подверглись грабежу венецианцев и подали иск в суд хана Джанибека о компенсации понесенного ущерба. Однако процесс затянулся и перешел после смерти хана на рассмотрение его сына и наследника Бердибека, который, в свою очередь, поручил разбирательство своим наместникам в Крыму и Азове. Вместе с тем его влиятельная бабушка Тайдула по собственной инициативе решила в 1359 г. провести разбирательство, по итогам которого компенсировала потерпевшим их убытки, а затем выставила счет на соответствующую сумму венецианским властям. Поскольку этот судебный процесс ниже будет рассмотрен отдельно[76], не будем здесь останавливаться на его подробностях, отметим лишь, что до нашего времени сохранились два документа – послание Тайдулы венецианскому дожу и прилагаемая к нему «платежная ведомость» с указанием расходов, понесенных на организацию процесса и выплату компенсации [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 196–217]. Благодаря этим документам мы можем достаточно четко представить себе состав участников процесса, включая судебных чиновников, а также сделать определенные выводы о статусе ханши, которая, не будучи формально ни монархом, ни регентшей Золотой Орды, тем не менее обладала достаточным влиянием, чтобы принять решение о рассмотрении этого дела, разрешить его и вступить в переписку с иностранным правителем по итогам разбирательства.
Довольно специфическим является следующий казус, в котором представительница правящего рода также выступает своеобразным судьей, не обладая при этом никакими формальными властными полномочиями. Ханзаде-бегим, происходящая из династии Тимуридов, была старшей сестрой знаменитого Бабура – правителя Ферганы и основателя государства Великих Моголов в Индии. В 1500 г. она была выдана замуж за Мухаммада Шайбани-хана, основателя Бухарского ханства, однако впоследствии, несмотря на рождение сына, он с ней развелся (отдав одному из своих приближенных), а после его гибели в 1510 г. ей было позволено выехать к брату Бабуру, который вскоре снова выдал ее замуж. При дворе брата, а затем и племянника, падишаха Хумаюна, она выполняла необременительные обязанности, организуя некоторые торжественные церемонии и т. п. Не играя значительной роли в политической жизни, Ханзаде тем не менее пользовалась уважением как старейшая представительница правящего семейства. Вероятно, именно поэтому на нее была возложена весьма важная миссия: добиться примирения двух своих племянников – Камран-мирзы, правителя Кабула, и Хиндал-мирзы, обосновавшегося в Кандагаре.
Пользуясь тем, что в 1540 г. Хумаюн был изгнан из Дели неким Шер-ханом из династии Сури, Камран годом позже решил подчинить себе Кандагар, начав осаду города, принадлежавшего его младшему брату. Естественно, свергнутому Великому Моголу, стремившемуся вернуть власть, была невыгодна вражда братьев, он направил в Кандагар Ханзаде. Хиндал-мирза (что примечательно, посоветовавшись со своей матерью) направил Камрану предложение вынести их спор на рассмотрение Ханзаде и обязался подчиниться любому ее решению. Однако, несмотря на уважение со стороны племянников, на первых порах Ханзаде не удавалось преуспеть в улаживании конфликта: поначалу она потребовала, чтобы Хиндал считался (как и раньше) подданным непосредственно Хумаюна. Камран-мирза заподозрил, что эту мысль внушил ей сам правитель Кандагара, а потому отказался принять такое условие, заставив Ханзаде совершить целую серию поездок из лагеря одного брата в лагерь другого и в конце концов выработать компромиссное решение: пока Хумаюн находится в изгнании, Хиндал признает власть Камрана, но когда старший брат вернет власть в Дели, то Кандагар вновь будет подчиняться Хумаюну [Gul-Badan, 1902, р. 161][77]. Таким образом, сестра Бабура выступила своего рода третейским судьей в споре двух его сыновей в силу своего статуса «матриарха» семейства Великих Моголов.
Наконец, последний из казусов, в которых правительница выступила в качестве судьи, относился уже ко второй половине XVII в. и имел место в Касимовском ханстве – небольшом государстве, возникшем в середине XV в. сразу же как вассальное владение Московского великого княжества. В период автономного существования ханства его ханы обладали реальными властными прерогативами, в том числе и судебной юрисдикцией – как и правители других чингисидских государств (см.: [Акчурин, Ишеева, Абдиев, 2021, с. 38–39; Беляков, 2003, с. 57; Рахимзянов, 2009, с. 64]). Однако к рассматриваемому времени касимовские правители уже лишились практически всех атрибутов власти даже в пределах зависимого (вассального) государства. И лишь за право судить подвластных им лиц они боролись, доходя со своими челобитными грамотами даже до царя [Беляков, 2006, с. 14–15][78]. После смерти в 1679 г. местного хана Сейид-Бурхана, который задолго до смерти принял крещение и стал именоваться Василием Арслановичем, было принято решение о ликвидации ханства, однако из уважения к статусу и возрасту супруги покойного хана – Фатимы-Султан (которой к этому времени было 86 лет!) – решено было сохранить за ней номинальную власть над Касимовом до самой смерти. Естественно, ни о каком фактическом правлении престарелой ханши речи не шло: контроль над ханством, в том числе судебный, уже много десятилетий принадлежал воеводам, назначавшимся московскими царями [Беляков, 2003, с. 57–58].
Вместе с тем именно этой номинальной правительнице под конец жизни довелось выступить судьей по одному делу. Еще в 1677 г. некий Аким Никитин от своего имени и от имени ряда своих родственников оспорил запись его в посадские люди, заявив, что его отец числился подьячим, и потребовал, чтобы его и его родственников также числили в подьячих, которые обладали большими правами, нежели простые посадские. Он обратился к правителю («царевичу») Василию Арслановичу, но дело затянулось, и повторно челобитная была подана уже в 1680 г. ханше Фатиме-Султан. Весьма любопытно, что во время официального судебного разбирательства Аким Никитин произнес следующую фразу: «Касимов де город за Касимовскою царицею, а не за великим государем» [Вельяминов-Зернов, 1866, с. 484–485; Лохвицкий, 1857, с. 53]. Тем самым этот касимовец русского происхождения признавал, что является подданным ханши-мусульманки и примет ее решение, а не решение наместников московского царя!
В решении по этому делу тем не менее отразилось реальное положение ханши в Касимове: Фатима-Султан издала грамоту, адресованную касимовскому воеводе Ивану Аксенову, в которой просила его числить Акима Никитина и его сородичей подьячими. Как видим, несмотря на заявление истца, решение самой Фатимы-Султан не имело юридической силы: оно обязательно должно было быть утверждено царским наместником. Да и сам факт, что на рассмотрение правительницы ханства выносились такие мелкие вопросы, свидетельствует, по мнению исследователей, о незначительных масштабах ее власти. Таким образом, обращение к номинальной правительнице, не имевшей реальной власти и влияния на дела в ханстве, стало жестом отчаяния со стороны ее русского подданного. Выходя за хронологические рамки исследования, отметим, что этот затянувшийся спор дошел до царского суда и был разрешен только в 1695 г., когда цари Петр и Иван Алексеевичи повелели числить родственников А. Никитина (умершего в 1681 г.) все же подьячими, а не посадскими [Акты…, 1857, стб. 319–331; Вельяминов-Зернов, 1866, с. 462–485; Лохвицкий, 1857, с. 49–53; Шишкин, 1891, с. 119–122].
Подводя итоги, можно сделать несколько выводов относительно особенностей процессуального положения правительниц тюрко-монгольских государств. Прежде всего нельзя не отметить, что при формальном соблюдении процедуры разбирательств все рассмотренные случаи судов над бывшими правительницами фактически являлись политическими процессами, целью которых была расправа с соперницами в борьбе за власть.
Во-первых, им предъявлялись довольно стандартные обвинения, связанные с особенностями их статуса и гендерной принадлежности. Во-вторых, гораздо больше внимания, чем в случаях с мужчинами, в рамках расследования и исполнения наказания уделялось тому, чтобы опозорить, унизить обвиняемую. В-третьих, показательная жестокость наказаний, как представляется, преследовала две цели: первая – это месть мужчин-победителей представительницам «слабого пола», не постеснявшимся принять участие в борьбе за власть и даже преуспеть в противостоянии с мужчинами-конкурентами; вторая же, скорее всего, настойчивая рекомендация другим представительницам правящего рода того или иного государства воздерживаться от действий, которые привели их родственниц к столь плачевному концу. Однако, как показал анализ, наказания не достигали цели, и женщины из правящих семейств продолжали активно бороться за власть в различных государствах тюрко-монгольского мира – причем не только в Средневековье, но и в более поздние периоды, которые мы не рассматриваем в рамках данного исследования.
Что же касается судебных рассмотрений, осуществлявшихся ханшами, то они в меньшей степени поддаются систематизации и во многом были связаны с особенностями политической ситуации в том или ином государстве, которая обусловила возможность осуществления правосудия правительницей или влиятельной представительницей правящего рода.