Выдающийся ученый и путешественник Г.Н. Потанин, находясь в ссылке после осуждения по делу «сибирских сепаратистов», в письме своему коллеге и единомышленнику Н.М. Ядринцеву от 4 марта 1873 г. писал: «Таким образом, судьба моя хочет быть похожей на судьбу кучумовского татарина, о котором я мало знаю (знаете ли Вы?), потому что рассказ о нем я читал только в коротенькой летописи, хранящейся в Румянцевск[ом] музее. Кучум приговорил одного татарина за какое-то преступление к смерти, но [одновременно] обещал ему амнистию, если он высмотрит лагерь Ермака и принесет оттуда стрелу. Я даже жду переложения в альбом этой легенды. Наши казаки поют песню, чуть ли не переложение этой легенды; в ней татарин обращается к какому-то хану со словами: “Не прикажи, хан, казнить, прикажи слово говорить”, – и потом рассказывает, что он видел неприятельский лагерь. Чтобы стихотворение имело гуманное значение, нужно в уста татарина вложить упрек хану полночных стран в конце его речи» [Письма…, 1987, с. 142].
Действительно, в ряде сибирских летописей при описании обстоятельств последнего сражения и гибели Ермака присутствует сообщение подобного рода, которое ряд исследователей относит к числу «сказочных анекдотов» [Бахрушин, 1955, с. 21], «небылиц» [Скрынников, 1989, с. 598–599] либо же заимствований из фольклора сибирских народов, связанного с русским завоеванием Сибири (см.: [Солодкин, 2015, с. 144]). В самом деле, в значительном количестве летописей, как и в последующих исторических сочинениях по истории Сибири, этот сюжет отсутствует (см.: [Солодкин, 2010, с. 113–114])[72].
Однако, несмотря на небезосновательные сомнения в истинности данного сообщения, оно представляется весьма интересным для исследования в историко-правовом отношении, поскольку позволяет высказать некоторые предположения об особенностях уголовного права и процесса в Сибирском ханстве эпохи Кучума. Учитывая скудность источников о правовых реалиях этого государства, любой, даже косвенный, сюжет, позволяющий пролить свет на регулирование тех или иных сфер правоотношений в нем, заслуживает пристального внимания.
Итак, в чем же заключается летописный сюжет, упомянутый Г.Н. Потаниным и впоследствии привлекавший внимание исследователей? Приведем его по одному из вариантов Есиповской летописи, который представляется наиболее ярким и подробным (предисловие по Долзовскому списку): «Бысть же у него (Кучума. – Р. П.) татарин в смертной вине и казни, и рече ему Кучюм “Поиди и уведай мне в реке броду. Толко уведаеш, и я тебя свобожу от казни и пожалую”. Тотарин же реку перебрел и виде их спящих. Пришедше и поведа Кучюму, яко спят вси. Сем же речам Кучюм не поверил и паки посла его вдругое и рече: “Возми у них что мочно взяти”. Татарин же егда прииде вдругое и украде у казаков пищал и лядунку, и к Кучюму принесе» [ПСРЛ, 1987, с. 74]. Таким образом, речь идет о некоем подданном Кучума, совершившем тяжкое преступление («смертная вина»), которого хан приговорил к смертной казни, но пообещал помиловать, если тот выполнит важное и при этом опасное задание.
Другие варианты этого сюжета, представленные в различных летописных источниках, имеют некоторые расхождения с вышеприведенным. В частности, в большинстве сообщений упоминается, что в результате второго посещения лагеря казаков татарин унес у них три пищали и три лядунки («вязки») с порохом [ИКРИ, 2005, с. 151, 256–257; Краткая сибирская летопись, 1880, стб. 28; ПСРЛ, 1987, с. 40, 73, 78, 185, 310–311] (см. также: [Солодкин, 2010, с. 136]). Однако в целом, как представляется, подобного рода вариации не имеют существенного значения для дальнейшего историко-правового анализа.
Зато другие разночтения, по нашему мнению, могут такое значение иметь, причем принципиальное. В частности, в Ремезовской летописи (по Мировичевскому списку) сообщается: «Бе бо у Кучюма татарин в смертной казни, и сего посла проведати Ермака и броду через перекопь» [ИКРИ, 2005, с. 256–257; Краткая сибирская летопись, 1880, стб. 28]. Таким образом, насколько можно понять, хан приговорил преступника к казни и отправление его в разведку, по сути, представляет собой наказание за совершенное деяние. Близко по смыслу сообщение Есиповской летописи (предисловие Окладной книги), где упоминается просто о «татарине… в вине», которого хан отправляет на разведку [ПСРЛ, 1987, с. 73]. Опять-таки речь идет об отправке на опасное задание в качестве наказания, причем говорится даже не о «смерной вине», т. е. наиболее тяжком преступлении, а о виновности как таковой.
Вызывает интерес также обещание Кучума смертнику за успешное выполнение поручения: в цитированном варианте хан обязуется не только освободить преступника от смертного приговора, но и наградить («пожаловать») его за успешное выполнение поручения; аналогичное сообщение имеется в Сибирском летописном своде [ПСРЛ, 1987, с. 185, 310–311]. В других вариантах Есиповской летописи ханские слова звучат следующим образом: «то от казни отпущу тя», «и я тебя от казни пожалую» [Там же, с. 40, 73, 78]. В данной интерпретации сам факт освобождения приговоренного от смертной казни (т. е. помилование) является, таким образом, «пожалованием» со стороны хана.
Как бы то ни было, различные варианты анализируемого сообщения, несмотря на все разночтения, объединяет, по сути, одно: был преступник, совершивший тяжкое противоправное деяние, за которое хан приговорил его к смерти, но дал шанс искупить свою вину и получить прощение при условии выполнения опасного боевого задания. Ни один из вариантов не дает никаких зацепок для предположения, в чем же состояло преступление упомянутого татарина. Можно лишь допустить, что оно было связано с проявлением ненадежности нарушителя, неслучайно во всех вариантах упоминается о том, что первичному донесению разведчика хан не поверил и отправил в лагерь Ермака повторно, чтобы тот принес доказательства отсутствия там стражи (в фольклоре – стрелу, согласно Г.Н. Потанину, в летописях – пищали и пороховницы).
Возникает вопрос, насколько данное сообщение отражает правовые реалии Сибирского ханства? По нашему мнению, для ответа на этот вопрос следует провести сравнительный анализ имеющегося материала с другими историческими источниками. Сразу отметим, что прямых аналогов данного решения хана Кучума в иных источниках по истории средневековых тюрко-монгольских государств мы не встречаем. Однако ряд сообщений из источников, относящихся еще к эпохе Монгольской империи, позволяет выдвинуть гипотезу о некоем общем принципе – замене смертной казни за тяжкое преступление (или другого сурового наказания за менее тяжкое противоправное деяние) отправкой на опасное задание, которое при иных обстоятельствах могло бы быть расценено как совершение военного подвига.
Так, например, известно, что в начале 1220-х годов нойон Тогачар из племени кунграт, зять Чингис-хана (муж его дочери Тэмулун), допустил серьезное нарушение воинской дисциплины, за что хан приговорил его к смертной казни, в конечном счете заменив ее на отстранение от командования войсками [Козин, 1941, с. 187]. Стремясь реабилитироваться, Тогачар отправился в передовой отряд и был убит во время осады Нишапура в 1221 г. [Насави, 1996, с. 93; Джувейни, 2004, с. 116–117] (см. также: [Злыгостев, 2018, с. 555–556]). В монгольской имперской историографии есть также сообщения о том, что в передовом отряде при осаде Рязани в 1237 г. [Кычанов, 1999, с. 165] и Владимира в 1238 г. сражался и будущий хан Мунке, внук Чингис-хана [Рашид ад-Дин, 1960, с. 39]. Ранее мы уже высказывали предположение, что это тоже могло быть наказанием за некое серьезное нарушение во время похода на Запад [Почекаев, 2018а, с. 72] (ср.: [Злыгостев, 2018, с. 398–399]). Таким образом, можно сделать осторожный вывод о том, что практика искупления тяжкого преступления участием в опасных военных предприятиях имела в тюрко-монгольских государствах давнюю традицию и, следовательно, могла быть сохранена Кучумом, далеким потомком Чингис-хана. Еще одно допущение – что нарушение, совершенное татарином, которого сибирский хан отправил в разведку, скорее всего тоже относилось к военной сфере; по крайней мере, приведенные примеры с деяниями Тогачара и Мунке относятся именно к ней.
Кроме того, вызывает интерес и то, что, несмотря на вышеприведенные разночтения, позиция хана Кучума в отношении преступника и условий сохранения ему жизни достаточно сходно изложена во всех источниках. Это наводит еще на одно предположение – что слова хана (переданные в форме как прямой речи, что уже немаловажно, так и косвенной) являлись не чем иным, как ярлыком – актом его официального волеизъявления, имевшим высшую юридическую силу.
Тот факт, что нет никаких указаний на письменную форму волеизъявления, не должен смущать: в источниках нередко упоминаются ярлыки, представлявшие собой именно устные приказы. Причем это относится не только к «дописьменному» периоду Монгольской империи – например, когда речь идет о ярлыках, «изрекаемых» Чингис-ханом [Козин, 1941, с. 437, 438, 442, 443, 458, 459 и др.]. Подобная практика продолжала существовать и в чингисидских государствах с весьма развитой традицией письменности и делопроизводства – например, Чагатайском улусе эпохи Амира Тимура: в тимуридских сочинениях неоднократно упоминаются устные ярлыки среднеазиатского завоевателя (см., например: [Йазди, 2008, с. 109, 153, 157, 184 и др.])[73]. Необходимость объявления таких указов диктовалась походными условиями, в которых нередко не было времени для соблюдения всех формальностей, требуемых при издании писаного правового акта правителя государства.
Татарин в анализируемом сообщении фигурирует как «пребывающий в смертной вине и казни» – следовательно, он был предан суду, признан виновным и приговорен к смерти. Подобные судебные решения ханов также, как известно, оформлялись ярлыками, поэтому не приходится сомневаться, что и в данном случае приговор представлял собой указ хана Кучума, вероятно тоже устный, оглашенный в условиях непрекращающихся боевых действий. Изменить ханскую волю можно было в той же форме, т. е. новым ярлыком, смысл которого, по-видимому, и нашел отражение в данном сообщении. Летописи не фиксируют, на каком основании хан пересматривал свое решение, однако, если вспомнить об упоминаемой Г.Н. Потаниным казачьей песне, возможно, таковым являлось обращение к властителю самого приговоренного с просьбой о помиловании.
Итак, проведенный анализ позволяет сделать некоторые предварительные выводы относительно уголовного права и процесса в Сибирском ханстве в период правления Кучума.
1. Преступник, совершивший тяжкое (предположительно военное) преступление и приговоренный к смертной казни, мог сохранить жизнь путем выполнения опасного (опять-таки военного) поручения. Этот принцип действовал еще со времен Монгольской империи.
2. Хан, своим указом (ярлыком) приговаривавший преступника к смертной казни или иному наказанию, мог отменить свое прежнее решение на основе вышеприведенного принципа, издав новый указ.
Безусловно, наши предположения нуждаются в поиске дополнительных сведений, которые позволят подтвердить или опровергнуть их.
В заключение отметим, что хорошо известны попытки хана Кучума по распространению ислама и шариата в Сибирском ханстве, в результате чего еще в XIX в. местные жители утверждали: «Законы и обычаи татар, произходящих до покорения Сибири и после от подданных царя Сибирскаго Кучума, – одинаковы и непременны, потому что они сообразны с их Кораном, почитаемым выше всех других изданий из (?) последователей Магомета» [Закон…, 2013, с. 75]. Однако проведенный анализ дает основания полагать, что по ряду направлений своей политической (и особенно военной) деятельности Кучум являлся последовательным продолжателем монгольской имперской политики и практиковал применение принципов и норм чингисидского права, демонстрируя политико-правовую преемственность своего государства от Монгольской империи и Золотой Орды.