Следует сразу отметить, что эмир Тимур (Тамерлан) не был ханом: в течение нескольких десятилетий XIV и в начале XV в. он являлся фактическим правителем Чагатайского улуса, официально занимая должность амира ал-умара при возводимых им на престол ханах. Тем не менее в своей государственной деятельности он руководствовался теми же принципами и теми же правовыми нормами, что и ханы из рода Чингис-хана (некоторых представителей которого он номинально возводил на чагатайский трон). Поэтому неудивительно, что он уделял немало внимания такой составляющей деятельности правителя, как правосудие. В ряде исторических сочинений так называемого тимуридского круга неоднократно акцентируется внимание на справедливости Тамерлана, его одинаковом отношении ко всем своим подданным, обеспечении объективного суда и проч.

Так, например, в приписываемой эмиру Тимуру «Автобиографии Тамерлана», в которой обосновывается его право на власть и формируется образ идеального правителя, сразу несколько качеств, которыми должен обладать таковой, относятся к сфере правосудия:

«1. Первым таким качеством я считаю беспристрастие. Я ко всем относился одинаково строго и справедливо, не делая никакого различия и не выказывая предпочтения богатому перед бедным…

4. Все мои действия я направлял к общей пользе, не причиняя никому без нужды никакой неприятности и не отталкивая обращавшихся ко мне по разным случаям…

12. …К мусульманам я был снисходителен, за каждую маловажную провинность не взыскивал слишком строго… Я избегал выслушивать людей, говорящих неправду. Я слышал, что слава царей зависит от их милостивого отношения к своим подданным, и в Коране сказано, что, простив вину одному виновному, правитель тем самым оказывает милость всем людям. Примером таких милостивых царей я и руководствовался во всех своих действиях» [Автобиография…, 1992, с. 46, 48].

Придворные историки Тамерлана и его потомков также внесли свою лепту в создание его образа как правосудного монарха, естественно, всячески приукрашивая его (см., например: [Арсланова, 2020, с. 7]). Так, один из секретарей Тамерлана, Гийас ад-Дин Али, выражал хвалу эмиру, «который на ристалище насаждения правосудия и распространения справедливости обогнал [всех] властителей мира в [назидание] всем сожигателям мира [великим завоевателям]» [Гийасаддин Али, 1958, с. 11]. Вторит ему и другой приближенный Тимура и Тимуридов – Шараф ад-Дин Али Йазди: «В какую бы область ни приходил Сахибкиран, сидя сам в канцелярии, спрашивал о положении народа, бедных и неимущих. Защищал угнетенных от угнетателей и, чтобы было уроком для других, угнетателей строго наказывал, а некоторых из них казнил. Это он делал, чтобы сильный не притеснял слабого, богатый – бедного» [Йазди, 2008, с. 210].

Однако в какой мере этот образ справедливого судьи был реализован на практике? Те же источники тимуридского круга сообщают о судах, которые осуществлял Тамерлан, но в большинстве случаев это краткие упоминания о причинах судебных разбирательств, о вынесенных и исполненных приговорах.

Например, тот же Гийас ад-Дин Али упоминает о борьбе Тамерлана в своих владениях с дорожными грабителями, которых он приказывал ловить, судить и казнить [Гийасаддин Али, 1958, с. 39–40]. Шараф ад-Дин Йазди сообщает о казни некоего Хаджи Ходжи, который был назначен наместником Тамерлана в одной из областей и «поставил ноги за пределы дозволенного ему, поступил очень нехорошо, о чем доложили государю». Тот же автор пишет, что во время возвращения из очередного похода чагатайский правитель занялся проверкой деятельности представителей региональной администрации в Хорасане: «И за каждого, кто потерпел гнет от угнетателя, отомстил за этого угнетенного. Угнетателей и распоясавшихся схватил, сковал им ноги тяжестями, на шеи надел двурогие ошейники, хорошо помучил их. А некоторых из них казнил, их имущества предоставил разграблению и трехлетний налог хараджа с их земель раздал народу» [Йазди, 2008, с. 198, 210]. В § 10 мы также приводили сообщения о суде и наказании Тамерланом воинов и военачальников за проступки во время походов.

К примерам «правосудия» относят и его походы против хорезмийского владетеля Хусайна Суфи в 1370-х годах, золотоордынского хана Токтамыша и правителя Фарса Шах-Мансура из династии Музаффаридов в 1390-х годах: чтобы оправдать нападения Тамерлана на этих независимых владетелей, тимуридские историки охарактеризовали их как мятежников против власти «законного» повелителя (см., например: [Гийасаддин Али, 1958, с. 31, 47–48]).

Однако в нашем распоряжении есть сведения о суде, который был осуществлен Тамерланом уже под конец его жизни – летом 1404 г., после возвращения из похода на Ближний Восток в свою столицу Самарканд.

Этот суд привлекает внимание по нескольким причинам. Во-первых, он освещен в источниках как Востока, так и Запада. Помимо тимуридских источников (хроник Ибн Арабшаха, Шараф ад-Дина Йазди, Фасиха Хавафи и др.), о нем сообщает также Руй Гонсалес де Клавихо, посол кастильского короля Энрике III, побывавший при дворе Тамерлана на рубеже 1403–1404 гг. и, вероятно, лично присутствовавший при разбирательстве или по меньшей мере получивший сведения о нем из первых рук. Во-вторых, этот суд описан достаточно подробно, причем не только Р. де Клавихо, но и среднеазиатскими авторами – по-видимому, они также могли лично присутствовать на суде Тамерлана. Наконец, в-третьих, это одно из сравнительно немногих судебных дел, которые разбирались тюрко-монгольскими правителями и нашли отражение в исторических источниках, имеющих отношение не к тяжким государственным или политическим, а к экономическим преступлениям. Все это усиливает интерес к изучению данного процесса. Его анализ на основе имеющихся источников и реконструкция некоторых деталей, не нашедших отражения в записках современников, являются целью настоящего исследования.

Итак, в июле 1404 г. эмир Тимур вернулся из похода и занялся текущими делами, а также свадебными торжествами по случаю бракосочетания нескольких своих внуков. Именно в это время и происходит разбирательство, столь подробно описанное в источниках. Сразу отметим, что с формальной точки зрения речь идет не об одном, а о двух процессах, которые объединяет лишь тот факт, что состоялись они примерно в одно и то же время. Однако по сути это были совершенно разные, не связанные друг с другом разбирательства.

Первое дело касалось строительства знаменитой мечети Биби-ханым, старшей супруги Тамерлана. Это строение не без оснований считалось одним из шедевров среднеазиатской архитектуры эпохи «тимуридского ренессанса». И неудивительно, что, пожелав возвести монументальную соборную мечеть в своей столице, Тамерлан с большим вниманием следил за этим процессом, обеспечивал бесперебойную доставку строительных материалов и проч. (см., например: [Бартольд, 1966, с. 116–117; Ратия, 1950, с. 25–26]). Тем не менее строительство, начатое еще в 1399 г., затянулось на несколько лет, поскольку сам правитель постоянно находился в походах и не мог контролировать строительный процесс.

Согласно тимуридским авторам, вернувшись в Самарканд, Тамерлан пожелал увидеть мечеть и был крайне недоволен «малой и узкой» дверью, которую немедленно приказал заменить на «большую и широкую». Эта незначительная на первый взгляд деталь и послужила основанием для возбуждения дела по поводу злоупотреблений при строительстве мечети Биби-ханым. Несомненно, тот факт, что данное дело нашло отражение в целом ряде источников, причем было освещено гораздо более подробно, чем другие примеры правосудия Тамерлана, связан со статусом лиц, которые были привлечены к ответственности.

Шараф ад-Дин Али Йазди излагает события этого дела следующим образом:

«Сахибкиран-мирозавоеватель занялся рассмотрением положения населения, как отдельных, так и масс, бедным и неимущим раздал милостыни. Пятничную мечеть, построенную по личному повелению государя в его отсутствие, он рассмотрел внимательно и обнаружил, что дверь мала и узка. Тут же приказал: “Разобрать эту, построить большую и широкую!” Ходжа Махмуд Давуда, плохо рассчитавшего, велел связать. Он остановился в медресе, построенной Сарай Мулк Ханум напротив пятничной мечети, и приказал поймать канцелярских и чиновников.

После расспроса каждому, от которого исходили плохие деяния, строго поставил на вид. В том числе Ходжа Махмуд Давуда и Мухаммад Джалуда, которые были старшими писцов и до сих пор, когда государь был в походе, они вели канцелярию Самарканда, их обоих приказал повесить в день свадьбы, устроенной в Канигиле» [Йазди, 2008, с. 334–335].

Близко к этому описанию представляет события и Фасих Хавафи: «Осмотр эмир сахибкираном строительства соборной мечети и его гнев на ходжа Махмуд Дауда и Мухаммад Джилда, вызванный их расточительством и распутством [об этом ему донесли некоторые люди]. Кроме того, айван (веранда) медресе Сарай Мулк-ханум был построен слишком высоким, а айван соборной мечети, воздвигнутый эмир сахибкираном, по сравнению с ним оказался ниже, хотя они строили оба айвана. [Эмир сахибкиран] казнил их в Канигиле» [Фасих, 1980, с. 125].

Наконец, весьма ярко описывает это дело Ибн Арабшах, который, впрочем, всю ответственность возлагает лишь на одного из вышеупомянутых лиц:

«Темур построил в Индии одну соборную мечеть, которая радовала душу и искрила глаза. Вершины той соборной мечети, очень красиво построенной, узоры были расстелены наподобие постели, белым мрамором. Вид этой соборной мечети понравился Темуру, и решил построить такой же в Самарканде. В результате с этой целью выделил место для постройки, для этой соборной мечети издал указ разрезать и принести крепкие мраморные камни. Вести дела строительства соборной мечети поручил своим помощникам и одному из руководителей канцелярии Мухаммад Жалду. Для строительства данной соборной мечети Мухаммад Жалд приложил все усилия, чтобы внешность была красивой.

На соборную мечеть подняли четыре мезану, и, соревнуясь между собою, в ее строительстве приняли участие ведущие строители и мастера.

Мухаммад Жалд возомнил себя, что кроме него никто другой не сможет так справиться и не сможет пройти по этой дороге и что Темур обязательно похвалит его и поднимет его в степени. Темур после возвращения из похода решил проверить самые ответственные дела, выполненные в его отсутствие, и с этой целью направился в сторону соборной мечети. Как только взгляд Темура увидел соборную мечеть, тут же привели к нему Мухаммад Жалда, бросили его лицом к земле и, связав за ноги, поволокли его и, наконец, его в таком положении разорвали на куски и овладели его женами, детьми и состоянием.

Причин этой казни несколько. Из них самая большая такова: в это время его главная жена Катта Малика тоже поручила построить медресе. Архитекторы и строители место для этой медресе выбрали напротив строившейся по указу Темура соборной мечети. Потом они построили стены и здание медресе высоко и крепко. По отношению к соборной мечети двери и стены медресе тоже подняли выше. В результате основа медресе оказалась более прочнее и выше соборной мечети. Темур был характером леопарда, в состоянии льва, если кто-нибудь оказывал ему внимание не по достоинству, обязательно он растаптывал его, если какая-нибудь поясница подумывала показывать ему свое высокомерие, обязательно она попадала под пресс. Также если кто-либо хотел поставить себя наравне с ним или же при сопоставлении опирался на него, то тоже попадал в то [тяжёлое] положение.

Когда же Темур увидел вытянувшийся стан медресе и выше его соборной мечети, усилилось его презрение, душа наполнилась гневом, воспламенилась она, и поступил с надзирателем (Мухаммад Жалдом) так, как пожелал. Из мечты Мухаммад Жалда ни одно счастье ему не досталось» [Ибн Арабшах, 2007, с. 218–219].

В завершение приведем сообщение вышеупомянутого кастильского посла Р. де Клавихо: «Первая расправа, которую сеньор учинил, постигла одного из его главных алькальдов, которого они называют дина (везир) и который был главным человеком во всей Самаркантской империи. [Тамурбек] оставил его главным алькальдом в этом городе, когда ушел оттуда около шести лет и одиннадцати месяцев тому назад. А в это время этот алькальд, говорят, злоупотреблял своим положением. [По возвращении сеньор] приказал [алькальду] явиться к нему и тотчас же велел его повесить и забрать все, что ему принадлежало. От такой расправы с этим знатным человеком все пришли в ужас, так как он был тем, кому [сеньор] более всего доверял; так же он расправился с теми, кто просил за этого алькальда. Один приближенный сеньора по имени Буродо Мирасса добивался царской милости, чтобы он простил того алькальда, давая за него четыреста тысяч пезантов серебра, а каждый пезант равен серебряному реалу. Сеньор ответил, что согласен, а как только получил с него деньги, приказал пытать, чтобы дал еще, а когда под конец уже ничего не мог с него взять, приказал подвесить за ноги, пока не умрет» [Клавихо, 1990, с. 120–121].

Нельзя не обратить внимание на то, что кастильский дипломат некорректно указывает имена, а также называет «по-испански» должности этих лиц. Однако, основываясь на сравнении его сообщения с информацией тимуридских историков, можно с уверенностью утверждать, что «главным алькальдом в этом городе», несомненно, был Ходжа Мухаммад Давуд, а под «Буродо Мирасса», по всей видимости, фигурирует Мухаммад Джильда (Джалд, Джалуда и проч.).

Как видим, статус обоих лиц, привлеченных к ответственности, был достаточно высок. Оба сановника принадлежали к «старшим писцов», или «начальникам канцелярии»[66]. Исполнение ими этих обязанностей во многом объясняет, почему именно на них было возложено руководство строительством мечети Биби-ханым: писцы заведовали хозяйственными вопросами в соответствующих ведомствах, так что вполне могли справиться с контролем расходов денег и строительных материалов и надзором за ходом и качеством строительства.

Кроме того, процитированные выше источники содержат более всего интересующие нас сведения о некоторых действиях процессуального характера, позволяющих сформировать некие представления не только о ходе данного разбирательства, но и в целом об осуществлении суда в Чагатайском улусе на рубеже XIV–XV вв.

Так, оба подозреваемых были связаны и взяты под стражу – вероятно, имелись основания считать, что они могли скрыться.

Доказательства по делу добывались прежде всего путем допроса подчиненных главных преступников – «канцелярских и чиновников». В источниках нет сведений о том, что изучались какие-либо другие доказательства помимо их устных показаний. Однако позволим себе предположить, что в суде могли быть использованы и письменные доказательства, на основе которых стало возможным уличить основных обвиняемых в казнокрадстве и незаконном использовании строительных средств. Не будем забывать, что речь шла все-таки о писцах, и, следовательно, вероятность изучения документов, связанных со строительством мечети, представляется достаточно высокой.

«Канцелярские и чиновники», видимо, проходили по делу в большей степени как свидетели обвинения своих патронов, а не как их сообщники. Не случайно сами они отделались лишь тем, что Тамерлан им «строго поставил на вид». Вполне вероятно, что причиной столь мягкого наказания стала их готовность «сотрудничать со следствием».

Что же до Ходжи Мухаммада Давуда и Мухаммада Джильда, судя по всему, отрицавших свою вину, то они были подвергнуты пыткам, заставившим их сознаться в своих преступлениях (взяточничестве и лихоимстве), после чего, согласно Йазди и Клавихо, были повешены[67], несмотря на упомянутые Клавихо попытки вернуть похищенное из казны. По сведениям же Ибн Арабшаха, Мухаммад Джильда, который, оказывается, на похищенные средства возвел медресе в честь собственной жены, был «разорван на куски»[68]. Имущество приговоренных было конфисковано, а члены их семей проданы в рабство.

Обращает на себя внимание тот факт, что к ответственности не были привлечены непосредственные исполнители строительных работ – старшины строителей, производителей стройматериалов и др. Позволим себе предположить, что причиной этого мог быть особый статус соответствующих ремесленных объединений – так называемый дербест, являвшийся неким аналогом феодального держания. Согласно исследованиям специалистов, дербест представлял собой пожалование ремесленных корпораций под контроль высокопоставленным сановникам, которые контролировали их деятельность и получали с них в качестве дохода те суммы, которые до учреждения дербеста шли в казну в качестве налогов. При этом за такими ремесленными объединениями сохранялась (в качестве повинности) обязанность осуществлять свою профессиональную деятельность в пользу государства [Беленицкий, 1940, с. 45, 46]. Таким образом, Ходжа Мухаммад Давуд и Мухаммад Джильда могли быть держателями дербеста, а следовательно, и лицами, ответственными за качество работ, осуществляемых этими ремесленниками, равно как и за любые допущенные ими нарушения.

Второе дело нашло отражение лишь у Р. де Клавихо: видимо, в глазах тимуридских авторов оно было слишком малозначительным по сравнению с предыдущим. Кастильский дипломат сообщает следующее: «Кроме того, [Тамурбек] велел судить некоторых лавочников за то, что они продавали в его отсутствие мясо по более высокой цене, чем оно [на самом деле] стоило. Потом учинил расправу с некоторыми башмачниками, сапожниками и прочими ремесленниками за то, что они продавали [слишком] дорого [свой товар]; приказал взять с них [обратно] лишние деньги» [Клавихо, 1990, с. 121].

В отличие от дела о строительстве мечети, данное разбирательство описано довольно кратко. В частности, у нас нет сведений о том, каким образом Тамерлану стало известно о завышении цен торговцами и ремесленниками. Поэтому здесь мы также можем лишь высказать предположение, что дело было возбуждено по ходатайству самаркандского мухтасиба – чиновника, надзирающего за соблюдением канонов шариата, в том числе в торговой и ремесленной сферах [Беленицкий и др., 1973, с. 301–302] (см. также: [Behrnauer, 1861; Floor, 1985]).

Названная должность появилась в мусульманских государствах на заре ислама[69] и вскоре получила широкое распространение во всем мусульманском мире. Поначалу мухтасиб был помощником кади, но потом стал назначаться на должность непосредственно правителем государства или наместником области. Уточнение обязанностей мухтасиба происходит в XI в., а в XII в. даже стали появляться специальные трактаты о его должности и обязанностях [Курпалидис, 2005, с. 420–422].

В определенных случаях мухтасиб мог и сам привлекать к ответственности нарушителей, однако вопросы, связанные с уровнем цен, не входили в их число [Беленицкий и др., 1973, с. 304]. Соответственно, выявив такое нарушение, он мог обратиться к правителю. Скорее всего, подобное обращение мухтасиба и стало основанием для возбуждения дела, которое пришлось разбирать Тимуру.

Нет сомнения, что, как и в деле о строительстве мечети, были допрошены пострадавшие от завышенных цен (Р. де Клавихо упоминает о распоряжении Тамерлана вернуть «лишние деньги») и, конечно же, сами преступники. Однако данное преступление не было столь серьезным, как разобранное в рамках предыдущего процесса, да и лавочники с ремесленниками не являлись столь высокопоставленными лицами, как Ходжа Мухаммад Давуд и Мухаммад Джильда[70]. Поэтому источник не содержит сведений о том, что нарушители были приговорены к смертной казни: их лишь заставили вернуть незаконно взятое сверх официальной цены и покинуть место торговли. Более того, далее кастильский дипломат упоминает о том, что они не только сохранили свои жизни, но еще и посчитали приговор несправедливым: «По этой причине многие жители [Самарканте] были недовольны, говоря, что [сеньор] приказал им уйти из города и пойти [в орду] только для того, чтобы их разорить» [Клавихо, 1990, с. 122].

Подводя итоги проведенного исследования, мы можем сделать два вывода.

Во-первых, Тимур не упускал случая продемонстрировать свое правосудие, тем самым закрепляя формируемый им образ идеального правителя, чья справедливость в равной степени распространялась на всех его подданных. Этим объясняется тот факт, что он рассматривал не только дела высокопоставленных чиновников, но и сравнительно мелкие случаи – такие, как дело, связанное с нарушением порядка ценообразования.

Во-вторых, несмотря на то, что оба проанализированных в рамках данного исследования судебных дела были так или иначе связаны с исламом и шариатом, ни один источник не содержит сведений о том, что Тамерлан выносил по ним решение на основе норм и принципов мусульманского права, хотя сам же выступал за то, чтобы осуществлять суд на основе предписаний шариата[71]. Тем не менее в обоих случаях мы видим, что он вел расследование, собирал и изучал доказательства и решал судьбу подчиненных на основе собственного усмотрения, тем самым позиционируя себя в большей степени как преемника прежних чингисидских правителей, нежели ревностного мусульманина, за что его неоднократно упрекали богословы и историки, находившиеся на службе у его политических противников (см., например: [Миргалеев, Адыгамов, Абдуррахман, 2022, с. 79, 83–84]).