При прямом сравнении этих западноевропейских государств становится очевидным, что их национальная политика в отношении иностранцев в целом и беженцев в частности различалась в 1933 году и оставалась разной на протяжении 1930-х годов. Эволюция политики в либеральных государствах Западной Европы зависела от множества факторов. Историческое наследие, безусловно, является наиболее очевидным элементом, предполагающим все более активное вмешательство государства в вопросы иммиграции. Административные структуры государства оказывали непосредственное влияние на разработку и проведение иммиграционной политики, а также на позицию, занимаемую по вопросу беженцев во всех странах. Существовало еще несколько факторов, которые оказывали непосредственное, а возможно, и решающее влияние на разработку и проведение иммиграционной политики и на позицию, занятую по вопросу беженцев во всех странах. Первый из них – роль государственной службы в целом и ключевых лиц в частности. В определенной степени после 1933 года прибытие беженцев из Германии вызвало в бюрократических кругах опасения по поводу недостаточного контроля над иммиграцией. Это можно рассматривать на фоне растущего в межвоенный период беспокойства по поводу общей эффективности правительства и его различных ведомств. Все это привело к тому, что государственные служащие постоянно нуждались в ужесточении правил и норм, чтобы обеспечить их необходимыми инструментами для эффективного выполнения своих задач. Наряду с этим необходимо рассмотреть роль ключевых лиц во всех странах, чье особое положение позволило им сыграть существенную роль в определении того, как отдельные государства реагировали на беженцев и на иммиграцию в целом. Можно утверждать, что такие люди, как Робер де Фой, Генрих Ротмунд и Эйгил Тун-Якобсен, принадлежали к новой технократической породе, основывая свое мышление на вышеупомянутых принципах. Однако в работах де Фоя и Ротмунда отчетливо прослеживается страх перед беженцами (еврейскими и коммунистическими). Это позволяет предположить, что они придерживались глубоко консервативных взглядов, которые были учтены в их работах. Независимо от этого, их центральная роль в управлении пограничным контролем, поддержании порядка и проведении политики приема беженцев давала им огромную власть, позволяя, с одной стороны, инструктировать своих подчиненных, а с другой – влиять на министров кабинета путем предоставления информации и советов. Таким образом, роль ключевых лиц и администрации должна оцениваться с учетом их положения во властных структурах государства и общества. Бельгийский пример показывает, как важно иметь широкую картину принятия решений по этому вопросу. Здесь политика в отношении беженцев стала общественно значимой проблемой осенью 1938 года. С тех пор ответственные министры правительства опасались негативной политической реакции в случае введения более избирательной политики в отношении беженцев. Так, Роберу де Фою в Бельгии пришлось уступить политической оппозиции, в то время как его швейцарский коллега Генрих Ротмунд этого не сделал. Аналогичным образом в Люксембурге и Дании иммиграционная политика оставалась в значительной степени изолированной от общественного контроля, а политика в отношении беженцев в значительной степени сошла на нет в процессе ужесточения иммиграционной политики.

С одной стороны, очевидно, что законодательство против иностранцев не всегда выполнялось в полном объеме или существовало молчаливое понимание того, что некоторые его положения не будут применяться. Таким образом могло проявляться скрытое терпимое отношение к людям, которых, согласно строгой интерпретации закона, должны были выслать. На другом уровне также очевидно, что структуры и системы во всех странах обеспечивали определенную степень автономии как для государственных служащих и судебных органов, так и для местных чиновников. Централизация, по-видимому, была наибольшей в Бельгии и Люксембурге. В Дании и Нидерландах реализация иммиграционной политики была гораздо более децентрализованной и предоставляла больше возможностей для автономии региональных или местных чиновников, а Швейцария в 1930-е годы еще больше сдвинулась в сторону бельгийской модели, когда вопросы проживания были добавлены к пограничному контролю и политике приема, которые уже находились в ведении федерального правительства. Эти административные структуры, несомненно, оказывали влияние на формирование политики. Например, автономия государственных служащих, позволяющая им действовать независимо от политического влияния или общественного мнения, могла либо усилить контроль за соблюдением правил, либо, напротив, несколько смягчить эти правила. Эти свободы, которые, несомненно, варьировались с течением времени в разных странах, помогают объяснить, почему так трудно установить, как именно проводилась политика в отношении иностранцев и иммигрантов на границе или полицией и бюрократами внутри страны.

Наконец, но не в последнюю очередь, мы должны упомянуть и самих беженцев. Они были не просто пассивными жертвами, но и вершителями своей судьбы, и их коллективные действия также повлияли на иммиграционную политику либеральных государств. Реакция была в высшей степени интерактивной, поскольку закрытие одной границы направляло беженцев к другим границам. На это указывают эмпирические данные. Например, именно в тот момент, когда Швейцария закрыла свои границы для австрийских евреев, резко возросла эмиграция в страны Бенилюкса. Взаимодействие между просителями убежища из разных стран до сих пор остается мало изученной темой. Дальнейшие исследования должны уточнить корреляцию между направлением бегства, эмиграционной политикой Германии и иммиграционной политикой Западной Европы. Чтобы иметь четкое представление об этом, важно увидеть, как индивидуальные решения в сочетании с действиями различных местных и международных групп помощи беженцам определяли способы, с помощью которых западноевропейские государства решали эту самую неразрешимую проблему 1930-х годов.

Ситуация, сложившаяся в начале Второй мировой войны, свидетельствует о том, в каком затруднительном положении оказались политики Западной Европы. Они были полностью осведомлены о нацистских преследованиях внутри Германии и поэтому несут определенную ответственность за неудачи в поддержании своих якобы либеральных ценностей. Однако эта ответственность является общей. Когда ситуация в Германии становилась все более острой, власти в странах за пределами Европы также ужесточали свою иммиграционную политику и отказывались облегчать бремя приграничных государств. Хотя ужесточение ограничений всегда было привлекательным вариантом, особенно когда нацисты систематически лишали беженцев всего их имущества, очень разные решения, принятые в различных (приграничных) государствах, показывают, что исход отнюдь не был предрешен. Уважение к правам человека оставалось ценностью, которую можно было мобилизовать в политической борьбе, в среде политической элиты и в обществе в целом.

Суверенное право государства отказать человеку во въезде на свою территорию, даже если он был признан беженцем, редко оспаривалось. Как только беженцы пересекали границу, они переставали быть просто эмигрантами, а становились просителями убежища, к которым можно было применить национальные нормы. Это измерение в иммиграционной политике лишь отчасти было результатом согласованных на международном уровне норм. Международный режим в отношении беженцев был принят лишь некоторыми либеральными государствами и в любом случае налагал мало обязательств на иммиграционную политику. Аналогичным образом национальные режимы в отношении беженцев не смогли обеспечить проведения гуманитарной политики в отношении массы беженцев. Даже ведомства Бельгии и Швейцарии, отвечающие за иммиграционную политику, утверждали, что защита, предоставляемая (политическим) беженцам, неприменима к массе еврейских беженцев. Тем не менее даже когда западноевропейские государства прибегли к депортации еврейских беженцев, им все равно пришлось узаконить это перед либеральным общественным мнением и различными участвующими в этом благотворительными организациями.

Такие депортации часто вызывали протесты, и их сила в определенной степени определяла последующую политику в отношении беженцев. Либеральные ценности, неотъемлемой частью которых было предоставление убежища беженцам, мобилизуются против государства только тогда, когда оно использует принудительные полномочия внутри собственных границ, но против бесчеловечных мер, осуществляемых в форме внешнего контроля, протестов практически не было. Соответствующие власти слишком хорошо понимали это и поэтому отдавали предпочтение внешнему контролю, вдали от взора общественности.

Либеральные приграничные государства, похоже, смогли сдержать приток беженцев только с помощью самой драконовской политики в отношении иностранцев. Таким образом, только когда для возвращения тех, кто сумел нелегально проникнуть через «зеленые границы», использовалась принудительная репатриация, миграционное давление ослабевало. Даже в этом случае реальная эффективность такой политики остается под вопросом, но она снимала с властей всякую ответственность за дифференциацию беженцев и прочих незваных гостей. Включение беженцев в категорию иностранцев без документов, которые могут быть автоматически депортированы, сделало иммиграционные процедуры более эффективными, но это неизбежно усложнило для западноевропейских государств сохранение видимости либеральных режимов во всех смыслах этого слова.