Во всех семи западноевропейских странах, рассмотренных в данном исследовании, беженцы, нуждающиеся в визе, но не имеющие ее, которые пытались нелегально въехать в страну после лета 1933 года, или беженцы без средств, задержанные властями вблизи границы, как правило, выдворялись пограничной полицией. Даже если им удавалось попасть в одну из этих стран, они рисковали оказаться в положении любого другого нежелательного иностранца. Особенно это касалось тех, кто был обездолен и/или не имел документов и не получал никакой помощи от комитетов по делам беженцев – либо потому, что им не давали возможности вступить в контакт, либо потому, что их прошения отклоняли. Сорок евреев из Германии, проживавших в Амстердаме, были арестованы в 1937 году. Их видимые средства поддержки были сочтены недостаточными, и с ними обошлись так же, как с любым другим иностранцем, оказавшимся в подобном положении. В официальном документе о высылке они названы «так называемыми еврейскими беженцами». Голландские власти не признали их беженцами, и они были репатриированы амстердамской полицией по делам иностранцев и переданы немецким властям на границе. Аналогичным образом в Дании таких людей либо сажали на паром в Германию или Данциг, либо сопровождали до границы и передавали немецкой полиции. В Бельгии власти выдворяли нежелательных иммигрантов через границу с Германией, а во Франции им просто приказывали покинуть страну. Только если им удавалось связаться с комитетами беженцев и их признавали имеющими право на поддержку, они получали защиту от депортации. Швейцарское законодательство признавало официальный статус беженца, но для этого беженец должен был обратиться к властям в течение 48 часов после прибытия. Хотя швейцарская система и не являлась судебной, она давала больше гарантий от административного произвола, чем процедуры получения статуса в других западноевропейских странах. Но даже в этом случае статус беженца в Швейцарии не обязательно обеспечивал защиту от высылки. Несоблюдение обязательства воздерживаться от политической деятельности считалось достаточным основанием для высылки «беженца» по соображениям общественного порядка, и решение принималось Бундесратом. В период с 1933-го по 1935 год швейцарцы предоставили статус политического беженца 366 лицам, бежавшим из Германии. В Бельгии, Дании, Франции и Люксембурге была введена неофициальная процедура получения статуса, которая зависела от усмотрения администрации. К 1935 году в Бельгии «беженцами» считались не более 400 человек, а в Дании – 450. Во Франции «беженец» стал статусом, закрепленным законом, поскольку декретный закон от октября 1935 года освободил от высылки иностранцев без гражданства и тех, кто был признан беженцем.

В Нидерландах правительство особенно остерегалось разрешать въезд в страну тем, кого оно считало «красными элементами» (к ним относились как коммунисты, так и социал-демократы), и таким людям никогда не планировали присваивать особый статус. Политические беженцы все же въезжали в страну и могли получить вид на жительство, но только по правилам, действующим для всех иностранцев. При условии что они не занимались политической деятельностью и не попадали в поле зрения властей по каким-либо другим причинам, их оставляли в покое. Однако даже эта условная терпимость была недолгой. Опасаясь внутренней подрывной деятельности и подталкиваемые немцами к мысли о том, что число беженцев резко возрастет, голландские власти в 1934 году предприняли более прямые действия по выявлению иностранцев, которые, по их мнению, занимались политической деятельностью. Множество беженцев, в основном коммунистов, были высланы из страны. Единственной уступкой их статусу было то, что им предоставлялось право выбора, через какую границу их высылать. Учитывая географическое положение Нидерландов, выбор был между Бельгией и Германией, другими словами, никакого реального выбора не было. Первоначально голландцы довольствовались тем, что сажали политических беженцев на поезда в Розендале, которые затем переправляли их в Бельгию. Когда бельгийские власти узнали об этом, начались протесты, и осенью 1934 года было заключено голландско-бельгийское соглашение о высылке иностранцев через свои границы, в результате чего голландцы отказались от идеи предоставить беженцам выбор. Решение, принятое в конце 1934 года, заключалось в том, чтобы доставить этих людей в Дриланденпунт и поместить их за немецкой границей, но всего в нескольких ярдах от того места, где она пересекает бельгийскую границу. Эта довольно циничная политика продолжала вызывать споры с Бельгией, но, опасаясь роста численности в 1935 году и уступая протестам бельгийцев, голландцы изменили свою политику и вновь применили режим 1918 года, согласно которому подрывные элементы могли быть интернированы. Лагерь для интернированных был создан в форте Хонсвейк, и только когда стало очевидно, что ожидаемого притока заключенных не будет, лагерь был закрыт. Немногих оставшихся заключенных, которых сочли непригодными для освобождения или высылки, поместили в гражданские тюрьмы. В их число входили беженцы-коммунисты, которых голландские власти считали опасными для общественного порядка. Их бессрочное содержание в тюрьме создавало особые трудности, поскольку некоторые из них теряли всякую надежду на освобождение и прибегали к самоубийству. Такие акты отчаяния действительно имели место: в период с июля 1937-го по август 1938 года десять немецких эмигрантов пытались покончить с собой в голландских гражданских тюрьмах, из них двое погибли.

Этот антикоммунистический уклон в политике в отношении беженцев был четко выражен и в других странах. В Бельгии беженцы-коммунисты не имели права на неофициальный статус беженца, и их высылка была очень распространена. Французский указ, изданный в ноябре 1935 года, освобождающий беженцев от высылки, тем не менее предусматривал, что беженцы, занимающиеся подрывной деятельностью, все равно могут быть высланы. Многие немецкие коммунисты также были высланы из Франции, и некоторые из них обосновались в Сааре, но когда в январе 1935 года территория была возвращена рейху и французские власти неохотно согласились предоставить убежище беженцам из Саара, этим беженцам-коммунистам было вообще отказано во въезде в страну. Дания официально считала немецких коммунистов беженцами, так как из 450 признанных беженцев в стране 132 были коммунистами, но за этими политически неудобными людьми велось строгое наблюдение. Чтобы получить временный вид на жительство, они должны были соответствовать так называемым коммунистическим условиям, определенным властями еще осенью 1933 года. Это означало, что они должны были проживать в районе Копенгагена, еженедельно являться в полицию и получать только возобновляемый вид на жительство сроком на два месяца. Наконец, коммунисты должны были воздерживаться от участия в любой политической деятельности.

Власти Швейцарии и Дании высылали коммунистических «беженцев», не соблюдавших установленные для них правила, но тем не менее власти не хотели отправлять коммунистов обратно в Германию. Швейцарцы предпочли отправить их через французскую границу, а когда Париж выразил протест, они продолжили переправу тайными путями. В Дании, однако, из-за отсутствия альтернатив репатриация в Германию считалась подходящей для (недостойных) коммунистов, поскольку она давала понять, что те должны строго придерживаться условий, установленных датскими властями. Власти не хотели, чтобы эта показательная репатриация получила широкую огласку, но Красная помощь понимала это, и как только один из ее подопечных был арестован, она организовала широкое освещение в прессе. В качестве интересного компромисса датские власти предложили Красной помощи организовать отъезд беженцев, отбывающих небольшой срок заключения, в Советский Союз. Этот процесс отнюдь не был простым. Чтобы эмигрировать в СССР, немецким коммунистам требовалось разрешение центрального комитета КПГ, а такие разрешения выдавались крайне редко, поскольку СССР не хотел массовой иммиграции. Тем не менее Советский Союз предложил немецким коммунистам в Дании убежище, но угроза их репатриации так и не была реализована. С мая 1935 года Советский Союз все больше ограничивал доступ на свою территорию для коммунистических беженцев. Этот отказ принимать немецких коммунистов был в первую очередь результатом растущей ксенофобии внутри самого советского режима.

Изменяющиеся схемы расселения коммунистических беженцев показаны в табл. II.2.1, в которой отражено распределение коммунистических чиновников по Европе. Это не является четкой картиной предоставления убежища всем беженцам-коммунистам, поскольку в первую очередь отражает стратегию коммунистов по защите своих функционеров и созданию коммунистических центров для «политики изгнания». Таблица показывает важность Советского Союза как страны убежища для немецких коммунистов в 1935–1936 годах, несмотря на его изоляционистскую позицию. Начиная с 1936 года Испания стала излюбленным местом назначения для многих немецких коммунистов, но Франция на протяжении всего периода оставалась страной убежища в основном для беженцев-коммунистов.

Таблица II.2.1. Распределение 333 беженцев – коммунистов из Германии по странам убежища, 1933–1937 гг. (чел.)

То, что в Западной Европе являлось, по сути, лишь неофициальным статусом беженца, было недоступно не только большинству коммунистов, но и большинству евреев, бежавших из Германии. Традиционные определения беженца не охватывали обстоятельств, имевших место в нацистской Германии, но в этот период они оставались в основном неизменными. Похоже, что бельгийская и датская неофициальная политика в отношении беженцев была несколько более либеральной, поскольку некоторые из тех, кто бежал от антисемитских преследований, получили неофициальный статус беженца. Из 400 «беженцев» в Бельгии, среди которых были не только политические активисты, но и государственные служащие, уволенные из-за их еврейского происхождения, 330 получили поддержку еврейского комитета помощи беженцам. Однако большинство западноевропейских государств не признали антисемитские преследования в качестве prima facie основания для чего-то большего, чем временная защита. Такая жесткость в определении понятия «беженец», игнорирующая преследования групп, к которым люди принадлежали не по собственному выбору, а в силу своего происхождения, была характерна не только для государственных структур, но и для гражданского общества. Ярким примером этого является определение беженца, принятое на Международной конференции за право убежища в Париже в 1936 году, в котором главным элементом было политическое преследование «всех иностранцев, которые были вынуждены мигрировать не только из-за своей политической деятельности, но и из-за профсоюзной, пацифистской или научной деятельности». Собрание правозащитников, представлявших в основном рабочие, социалистические и коммунистические движения, посчитало преследования по религиозным или расовым причинам второстепенными и отнесло их к третьей статье принятого на конференции текста. Это вызвало резкую критику со стороны французского правозащитника Рубинштейна, который отметил, что это подчеркивает полное непонимание природы преследований, от которых спасается большинство беженцев. Предполагалось, что под угрозой жизни и свободе находятся люди, ведущие активную борьбу, в то время как в действительности подавляющее большинство беженцев были «лишь» жертвами политики, которую проводили против них. Именно по этой причине, по его мнению, право на убежище нуждается в переосмыслении.

Великобритания могла оставаться в стороне от этих дискуссий, поскольку ее эффективный внешний контроль означал, что иммигранты, прибывавшие на британскую территорию, проходили предварительный отбор. Британцы даже могли позволить себе активную политику в отношении беженцев, поскольку отобранные люди могли соответствовать потребностям Британии. Организации помощи беженцам способствовали их селективной иммиграции, предоставляя возможности для людей с выдающимися интеллектуальными способностями, перемещенных ученых и исследователей. С 1937 года коммерческие советники при британских посольствах даже предлагали беженцам-производителям открыть фабрики в депрессивных районах Британии. Государственные инвестиции в фабрики, сдаваемые в аренду, и другие финансовые стимулы были частью экономической политики, направленной на то, чтобы убедить еврейских предпринимателей в Германии, которые из-за преследований хотели уехать и открыть производственные фирмы в британских регионах с высоким уровнем безработицы. Такая избирательная иммиграционная политика означала, что Великобритания принимала в основном людей из верхних социально-экономических слоев немецкого еврейства, тогда как в континентальной Европе это происходило гораздо реже. Этот процесс также можно проследить на примере распределения выходцев из Восточной Европы. В Великобритании польские евреи, ранее проживавшие в Германии, были незначительным меньшинством среди беженцев, в то время как во Франции и Бельгии они составляли значительную долю.

Из-за ограничительной политики предоставления убежища в континентальной Европе многие беженцы, прибывшие в Западную Европу весной и летом 1933 года, реэмигрировали или даже вернулись в Германию. Особенно это касалось еврейских беженцев, которые пользовались лишь ограниченной или временной защитой в странах убежища. Их реэмиграция часто осуществлялась при посредничестве местных еврейских агентств и финансировалась ими совместно с крупными международными еврейскими благотворительными организациями, такими как HIAS-HICEM (Еврейский межправительственный комитет по европейской миграции) и JCA (Jewish Colonization Association, Палестинское еврейское колонизационное общество). На рис. 2 и 3 приложения (в конце книги) показано, что около 15 000 беженцев в континентальной Европе получили помощь HICEM с реэмиграцией из стран временной защиты в период с 1933-го по 1937 год. Эти беженцы, получившие помощь, в основном были расселены за границей, причем еврейские беженцы отправились преимущественно в Палестину или Южную Америку. Меньшее число беженцев было фактически репатриировано либо в Восточную Европу, либо обратно в Германию. Действительно, немецкие власти отмечали, что в 1934 году все больше евреев возвращалось из Западной Европы. Они объясняли это трудностями с получением средств к существованию в этих странах. По мнению полицейских властей Берлина, большинство из этих репатриантов покинули Германию «без уважительной причины». После ноября 1934 года немецкая полиция отметила, что давление на эмигрантов должно быть значительным, поскольку некоторые из вернувшихся находились под следствием немецких налоговых органов и даже немецких судов.