В конце 1938 года представители бельгийской еврейской общины обратились к правительству от имени этих самых маленьких беженцев и получили от консервативного католического министра юстиции Жозефа Фольена разрешение на прием 250 детей до 15 лет, при условии что еврейские агентства будут заботиться о них до достижения ими совершеннолетия или завершения профессионального обучения. Взаимосвязь между ужесточением правил для беженцев в целом и открытием границ для детей очевидна и в бельгийском случае: решение Фольена стало немедленной реакцией на протесты общественности против высылки проживавших в Брюсселе евреев, которые въехали в страну нелегально.

Детям до 15 лет разрешалось въезжать в Бельгию без паспорта – требовался только Kinderausweis, – и с этим немецким удостоверением личности они могли свободно перемещаться через германо-бельгийскую границу. Многие еврейские беженцы, бежавшие в Бельгию, использовали это положение, для того, чтобы их дети присоединились к ним в изгнании. Когда эти дети ехали на поезде одни, у них на шее чаще всего висела бирка, сообщавшая, что на вокзале их ждет родственник. Иногда детей сопровождал взрослый, который должен был помочь им присоединиться к родителям. В начале 1939 года число несопровождаемых детей-беженцев увеличилось из-за политики высылки, проводимой немецкими властями, но, возможно, и из-за надежды на то, что все дети, пересекающие границу, будут находиться под опекой бельгийских комитетов по делам детей-беженцев, созданных для приема официальных Kindertransport.

Когда в начале января 1939 года семеро несопровождаемых детей, не имевших документов, прибыли на контрольно-пропускной пункт в Лонцен-Хербестале, бельгийская пограничная полиция получила приказ от полиции по делам иностранцев о том, что к детям без документов нельзя относиться иначе, чем к взрослым, поэтому им было отказано во въезде. На этом этапе даже малышей, например двухлетнего Эмиля Имберманна из Вены, который направлялся к своему отцу в Антверпен, отправляли обратно в Германию. Эта высылка детей пограничниками быстро стала достоянием общественности. Местная газета опубликовала отчет, который был подхвачен национальными газетами и вызвал общественный резонанс. Тем не менее эта практика была сохранена, и власти пошли лишь на две уступки. Во-первых, квота на прием детей-беженцев была увеличена с 250 до 750. На волне общественного протеста готовность взять на себя заботу о детях-беженцах выразили новые благотворительные организации. Комитет юристов, организация с преобладанием христиан (протестантов) среди своих членов, но официально нейтральная, взяла на себя заботу о нескольких неарийских христианских детях-беженцах. Власти просили гарантировать их содержание до совершеннолетия, но в итоге достаточной была признана гарантия до окончания профессионального обучения. Во-вторых, пограничные службы были проинструктированы о том, что дети в сопровождении взрослых, имеющих надлежащие документы, и дети в возрасте до трех лет должны пропускаться в Бельгию. Кроме того, процедура была гуманизирована за счет поручения Бельгийскому Красному Кресту заниматься репатриацией детей, которым было отказано во въезде. Это означало, что после возвращения в Германию таких детей обычно передавали в еврейские общины Кельна или Ахена, где работники опеки следили за тем, чтобы дети вернулись в свои родные города.

Организованная эмиграция детей без сопровождения взрослых в Бельгию за первые восемь месяцев 1939 года достигла 800 детей из Германии и 164 детей из Австрии. Строгие возрастные условия не всегда соблюдались, поэтому иногда принимали детей старше 15 лет. Кроме того, в течение 1939 года 181 ребенок без сопровождения взрослых смог попасть на территорию Бельгии без соответствующего разрешения и был принят комитетами помощи беженцам. Среди них, вероятно, были дети без документов, которых сопровождали взрослые, имеющие надлежащие документы, а также дети в возрасте до трех лет, которые были допущены пограничными властями. Другие дети, вероятно, прибыли в страну, полностью избежав пограничного контроля; возможно, самостоятельно, а возможно, с помощью других беженцев и контрабандистов. Некоторых из них родители посадили в поезда, чтобы они смешались с детьми, которым официально было разрешено остаться в Бельгии.

Как только эти еврейские беженцы попадали на бельгийскую территорию, им – как детям, так и взрослым – больше не грозила высылка или депортация. Эта политика была гораздо более щедрой, чем в Швейцарии, где и детей и взрослых часто депортировали обратно в Германию даже после того, как им удавалось попасть в страну. Бельгийские власти передавали нелегально въехавших детей-беженцев комитетам по делам беженцев как часть своей квоты.

Хотя, по-видимому, бельгийские власти не оказывали никакого давления на комитеты по делам беженцев с целью заставить детей покидать Бельгию в поисках конечного пункта назначения, сами комитеты по делам беженцев стремились найти страну для поселения за границей, поскольку это облегчило бы их расходы и позволило бы большему числу детей покинуть нацистскую Германию.

Более того, можно утверждать, что в Бельгии прием детей в рамках частных программ спасения был стратегией властей, призванной отвлечь внимание общественности от ухудшающихся условий жизни взрослых беженцев и успокоить протесты населения. Однако в итоге наиболее влиятельными в администрации и правительстве, а также в католической консервативной общественности оказались те, кто считал детей-беженцев авангардом еврейского нашествия, а их прием – уступкой немецкой депортационной политике. Сторонники этой точки зрения даже утверждали, извращая гуманитарные принципы, что в интересах детей было предотвратить их приезд в Бельгию. По словам Фольена, после прибытия в Бельгию дети неизбежно подверглись бы холоду и голоду, поскольку о них никто не позаботился бы. Неизвестно, сколько детей стали жертвами безжалостной пограничной политики бельгийских властей. Возможно, многие из них, как и Эмиль Имберманн, были впоследствии депортированы и убиты во время Холокоста.