Достигнув своего первого пика в 1933 году, массовое бегство из Германии в Швейцарию неуклонно снижалось, но весной 1938 года ситуация вновь резко изменилась. В считаные дни число беженцев на территории Швейцарии увеличилось почти вдвое – с 5000 до 8000–9000 человек. Причиной стал аншлюс Австрии Германией в марте 1938 года, за которым последовал ряд роковых событий для еврейских жертв нацистских преследований – их систематическое выдворение из Австрии, а затем и с других территорий Третьего рейха, закрытие границ большинством потенциальных стран убежища в ответ на эти события и в конечном счете резкая радикализация нацистского насилия, жестокости и произвола во время и после погрома Хрустальной ночи в ноябре 1938 года.

Для австрийских евреев правовая безопасность рухнула в одночасье в марте 1938 года. Уличное насилие и публичное унижение на глазах у равнодушной и аплодирующей австрийской публики стали лишь неприятным предзнаменованием грядущих бед. Сразу же десятки тысяч людей бежали из страны, зачастую оставляя после себя все, что из их бизнеса, ценностей и личных вещей еще не было разграблено австрийскими и немецкими нацистами в ходе «дикой ариизации». Вскоре нацистское руководство приняло закон о конфискации еврейской собственности, не в последнюю очередь для того, чтобы предотвратить частное обогащение посторонних лиц и защитить долю государства в награбленном. В августе 1938 года в Вене начало работу Центральное управление по делам еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) Адольфа Эйхмана. Оно создало механизм для систематического и организованного ограбления и высылки австрийских евреев и даже заручилось согласием международных еврейских организаций взять на себя расходы по эмиграции бедняков. Лишенным всего имущества, но имеющим действительный паспорт, выездную визу, билеты на поезд до границы и смехотворную сумму в 10 RM, которую им разрешалось вывезти из страны, евреям было велено навсегда покинуть Третий рейх.

Таким образом, бегство из Австрии нельзя сравнивать с бегством из Германии в первые дни нацистского правления, когда евреи еще могли подготовить эмиграцию, выбрать страны назначения и перевезти хотя бы часть своего имущества. К 1938 году возможности для тех, кто должен был в спешке покинуть Третий рейх, радикально сократились. Большинство стран больше не желали принимать обнищавших беженцев, которые наводнили бы их рынки труда и стали бы бременем для систем социального обеспечения. Эвианская конференция, организованная летом 1938 года, подтвердила эту безнадежную ситуацию: все правительства высказались против приема евреев из Третьего рейха. Более того, ее общий настрой дал многим странам предлог для дальнейшего ужесточения законодательства.

Только с 13 марта по 1 апреля 1938 года, согласно официальной статистике, которая, вероятно, была завышена, в Швейцарию прибыло от 3000 до 4000 человек из Австрии. Отсутствие реальных альтернативных мест назначения вывело Швейцарию на первый план не только как транзитную страну, но и, что еще важнее, как страну убежища. Однако, как и большинство других стран, швейцарское правительство быстро отреагировало на новую волну беженцев еще более жесткими мерами. В качестве первого шага оно потребовало с 1 апреля 1938 года ставить въездную визу во все австрийские паспорта и рекомендовало швейцарским консульствам «в принципе» отклонять все заявления беженцев, желающих поселиться в Швейцарии. Кроме того, в случае сомнений в намерениях заявителя консульские работники в Австрии должны были направлять запросы на получение визы в Федеральную полицию по делам иностранцев с указанием вероисповедания заявителя. Дипломаты интерпретировали эти инструкции по-своему: как правило, они требовали от заявителей в качестве доказательства их намерения эмигрировать проездные билеты и въездные визы в другие страны. Для некоторых дипломатов этого было недостаточно: швейцарское консульство в Вене, по информации швейцарского еврейского журнала, перед выдачей визы также требовало доказательства «арийского» происхождения. Напротив, ряд консульских работников в Северной Италии принимали еврейских беженцев вопреки федеральным инструкциям. Таким образом, 2800 человек, которым теоретически была запрещена иммиграция, въехали в Швейцарию на законных основаниях. Когда дипломатам предъявили обвинения в несоблюдении правил, они рассказали о душераздирающих сценах в своих офисах и признали, что часто были просто ошеломлены бедственным положением беженцев. Один из них также сослался на чувство морального долга перед эмигрантами, которые не смогли бы найти убежище в другом месте. Аналогичным образом Эрнест Продолье, консульский работник в Брегенце (Австрия), расположенном недалеко от швейцарской границы, помог нескольким тысячам беженцев (в основном еврейских) легально въехать в Швейцарию. Многие из них уже получили отказ в венском консульстве или были высланы из страны, когда пересекали границу без разрешения. Г-н Продолье открыто выразил сочувствие жертвам нацистских преследований, когда в Швейцарии ему предъявили обвинения в пренебрежении официальными инструкциями и чрезмерном интересе к «еврейскому вопросу». Он признался, что считает оказание помощи людям, попавшим в беду, своей первейшей обязанностью. Неповиновение, проявленное этими людьми, нельзя объяснить только стрессовыми обстоятельствами, когда десятки, а то и сотни отчаявшихся людей осаждали их офисы и просили о помощи, но необходимо учитывать их собственное мнение о том, что, отказываясь строго соблюдать и выполнять федеральные предписания, они действовали в защиту репутации Швейцарии как гуманитарной страны.

В то время как большинство стран повышали требования к просителям убежища из числа евреев, методы, применяемые нацистским режимом, становились все более жестокими. Половина беженцев, прибывших в Цюрих летом 1938 года, сообщили, что агенты гестапо буквально вытолкали их через границу. Высылка часто сопровождалась угрозой заключения в концлагерь для тех, кто осмеливался вернуться. Это было тревожной новостью для швейцарского правительства. Подобная практика выходила за привычные рамки изгнания нежелательных иностранцев в соседние государства, не считая того, что эти изгнанники были не иностранцами с неурегулированным статусом проживания, а обычными гражданами государства-выдворителя. В Швейцарии это вызвало протесты. Начальник полиции Цюриха, например, потребовал, чтобы беженцев без пощады отправляли обратно на немецкую территорию, тем самым показывая гестапо, что Швейцария не потерпит такого поведения. Некоторые местные власти вообще отказывались принимать беженцев, утверждая, что их отказ станет «самым суровым наказанием» для немецких властей.

В приграничных районах Санкт-Галлена и Базеля массовое бегство из Австрии еще больше усугубило положение еврейских организаций. Только в Базель в первые недели августа ежедневно прибывало из Третьего рейха от 30 до 50 евреев, большинство из которых не имели никаких средств к существованию и не могли оплачивать питание и проживание или продолжить путешествие. Базель был известен своей либеральной политикой еще в предвоенное время и отказался отправлять беженцев обратно в Германию, как этого требовали федеральные власти. Вместо этого полиция Базеля терпеливо относилась к членам еврейской организации помощи, помогавшим беженцам пересечь границу с Францией. Хотя эта практика не была официально одобрена, она основывалась на прежних договоренностях с французским супрефектом в Мюлузе, который ежедневно принимал до шести беженцев и вместо наказания за нелегальный въезд амнистировал их. Это стало невозможным после того, как 18 августа 1938 года Франция закрыла свои границы. Таким образом, присутствие в Базеле растущего числа беженцев вскоре превысило возможности еврейской общины по их размещению в частных домах. Руководители общины были вынуждены обратиться за помощью к местным властям. В результате в городе было организовано массовое размещение беженцев в лагерях, которые управлялись и финансировались организациями по оказанию помощи, но формально находились под контролем местных полицейских властей. Аналогичное решение было найдено в Санкт-Галлене. Взяв на себя расходы еврейской общины, власти кантона открыли лагерь для беженцев на пустующей фабрике в Дипольдсау, в котором могли разместиться до 300 человек. Эти места массового размещения с жестким дисциплинарным режимом стали «первыми ласточками» лагерной системы, которая стала пристанищем для большинства беженцев после 1940 года.

Растущая зависимость от официального согласия делала еврейскую общину уязвимой для политического давления, и Генрих Ротмунд без колебаний воспользовался этой ситуацией. На встрече в августе 1938 года он заявил лидерам общины, что количество беженцев, которые будут приняты в будущем, полностью зависит от способности и желания частных агентств по оказанию помощи поддержать их. В ответ на такое давление еврейская община была вынуждена организовать в 1938 году три акции по сбору средств. Через несколько дней после этой встречи, 19 августа 1938 года, федеральное правительство все же закрыло границу и ввело войска, чтобы отразить «нашествие беженцев». Солдаты и пограничники безжалостно отправляли обратно перехваченных беженцев и часто передавали их немецкой полиции, прекрасно понимая, какие последствия это будет иметь для несчастных. Различные отчеты свидетельствуют о постепенной дегуманизации. Пограничники, как говорят, вели себя с беженцами как со скотом и били их прикладами винтовок, чтобы не дать пересечь границу. То, что когда-то начиналось со слов «нежелательные элементы», стало делом. Впрочем, другие пограничники, полицейские и военные, ежедневно сталкивающиеся с бедой беженцев, выражали возмущение по поводу все более жестоких методов, применяемых по обе стороны границы. Они сомневались в том, что закрытие границы вообще возможно, поскольку беженцы пытались попасть в страну любой ценой, в условиях смертельной опасности и зачастую после того, как их отправляли обратно до пяти раз. В качестве причины, подчеркивающей их сомнения, они также приводили то, что отчаявшиеся беженцы рассказывали им на допросах: евреи из Вены, было сказано в одном из отчетов, «говорят, что у них есть только три варианта: покинуть Германию, концентрационные лагеря или самоубийство».

Одним из таких несогласных был Пауль Грюнингер, капитан полиции Санкт-Галлена, который уже давно выступал против жесткой позиции федеральных властей. Вместе с несколькими своими людьми, зарабатывавшими контрабандой, он активно помогал беженцам пересечь границу после ее закрытия в августе 1938 года. Грюнингер закрывал глаза на незаконную деятельность и фабриковал отчеты, чтобы беженцы не были высланы. По оценкам, он спас до тысячи или даже больше еврейских беженцев из Австрии. Однако к концу 1938 года, когда слухи и обвинения против него стали множиться, начальство отказалось от его защиты, что стоило Грюнингеру работы, карьеры и репутации.

Для ответственных лиц эти события – как жестокие действия, так и препятствование федеральным инструкциям в пользу беженцев – поставили вопрос о политических и человеческих издержках принятой политики. Как далеко могли зайти власти в борьбе с «нашествием беженцев» на границе, не спровоцировав при этом эксцессы насилия или открытого неповиновения? Разве не было бессмысленным продолжать высылать беженцев обратно, в то время как нацистский режим продолжал систематически изгонять евреев? И может ли Швейцария рисковать международной репутацией, если она продолжит отправлять беженцев в Германию, где им грозит концлагерь? Дилемма федеральных властей усугублялась слухами о том, что нацистская Германия вскоре заменит австрийские паспорта на немецкие и тем самым сорвет все усилия швейцарцев по предотвращению иммиграции из Австрии. Что произойдет, если «нежелательные лица» из Австрии получат возможность свободно перемещаться между Германией и Швейцарией? В этот момент федеральное правительство задумалось о единственном варианте сдерживания притока еврейских беженцев: вступить в переговоры с Германией и убедить нацистский режим прекратить высылку евреев в Швейцарию.