Разговор о печатных источниках текстов Ф. М. Достоевского невозможен без обращения к материалам цензуры – настолько всеобъемлющей была ее власть над литературой в XIX столетии: любое слово могло превратиться в печатное только с ведома цензуры как государственного учреждения и при участии конкретного цензора как орудия этого учреждения.
И на протяжении всей своей литературной биографии Ф. М. Достоевский испытывал давление цензуры – и как непосредственный автор, и как редактор литературных журналов. По этой причине цензурные материалы, при их использовании исследователями, могут служить важным источником биографических сведений о писателе: они нередко позволяют установить точные даты выхода журналов и отдельных изданий произведений Ф. М. Достоевского в свет, раскрыть нам имена цензоров, от которых зависел выход произведений Ф. М. Достоевского, – то есть тех теневых деятелей русской литературы, кто по своему вкусу и произволу исправлял текст писателя. И хотя большинство произведений Ф. М. Достоевского дошло до нас в виде печатных изданий, то есть мы не особенно можем понять и охарактеризовать воздействие, которое вносили различные чиновники цензурного ведомства в тексты писателя, однако несомненно и то, что цензоры в отведенное им время были полновластными хозяевами текстов Ф. М. Достоевского, распоряжаясь ими по своему разумению, пристрастности, вкусу… И в любом случае – по своему произволу.
Можно возразить: трудно-де говорить о влиянии цензоров непосредственно на тексты Ф. М. Достоевского. Однако сам писатель, по сути, доказывает нам, что, пройдя этот сложный путь со своим очередным произведением, он не смел восстанавливать измененное цензурой, считая это не особенно продуктивным – намного проще было действовать (воспользуемся пушкинской метафорой) путем Савельича – плюнуть да поцеловать у злодея ручку – то есть пойти на уступки и увидеть свое произведение опубликованным и уже далее идти по пути наименьшего цензурного сопротивления.
В этой связи показателен редкий в писательской биографии Ф. М. Достоевского случай коренной переработки произведения. Речь о повести «Двойник», которую он очень высоко ценил, предвосхищая появление своего chef-d'oeuvre, и потому после явной неудачи на протяжении долгих лет был преследуем мыслью о доведении ее до совершенства. Именно поэтому «Двойник» не был отдан Н. А. Основскому для помещения в двух томах «Сочинений Ф. М. Достоевского» (1860). Но даже в этом случае, имея массу намерений по расширению замысла повести и даже политической актуализации ее текста, Ф. М. Достоевский при переработке «Двойника» для третьего тома Полного собрания сочинений в издании Ф. Т. Стелловского (1866) начисто отказался от своих намерений и стал действовать в полном согласии с нравами героя повести («Это все было еще совсем ничего и, несмотря ни на что, могло бы устроиться к лучшему»). Он избрал самый консервативный и одновременно простой с точки зрения прохождения цензуры путь – по сути, отредактировал и сократил текст. Возможно, предвосхищение цензурных трудностей было не единственным основанием для такого выхода, но, как мы сказали, действовал Ф. М. Достоевский при переработке не в соответствии с собственным замыслом, а в согласии с советом прозорливого В. Г. Белинского («Мы убеждены, что если бы г. Достоевский укоротил своего „Двойника“, по крайней мере, целою третью, повесть его могла бы иметь успех»[85]).
Как показывает печатная история произведений Ф. М. Достоевского, и «Записки из Мертвого дома» в данном случае очень показательны, писатель, единожды пройдя плотину цензуры, избегал вносить авторские изменения в текст, разве что уж совсем незначительные, чтобы не было риска повторной цензуры (а значит, как минимум задержки и нового этапа цензурных вмешательств в текст). Поскольку Ф. М. Достоевский жил преимущественно литературным трудом, то свои произведения он отдавал сначала в журналы (получая оплату), а впоследствии пытался издавать отдельно, стремясь переложить расходы на издателей и получить гонорар. И хотя выгода самостоятельного издательского дела, рано прочувствованная М. М. Достоевским на примере журнала «Время», а затем и издательские опыты А. Г. Достоевской позволяли писателю получать от издания своих сочинений больший барыш, нежели отдача их на сторону, самый принцип издания и переиздания в условиях господства цензуры выработался у Ф. М. Достоевского достаточно определенно.
Мы отмечаем издательский принцип Ф. М. Достоевского: проходить первоначальную цензуру при публикации в составе журнала (традиционно это было менее рискованным, в том числе и материально) и уже затем для переизданий подавать в цензуру не рукопись, а именно вырезку в виде ранее напечатанного текста. Этот принцип, несомненно, упрощал прохождение плотины цензуры, но и служил преградой к тому, чтобы вернуть в произведение изъятое цензурой при первой публикации, как и добавить в него что-либо содержательно заметное.
Несмотря на различные этапы в истории российской цензуры в ее отношении к текстам и разную степень подозрительности, учитывая здесь и субъективные особенности цензоров, ранее напечатанный текст уже был в некотором смысле гарантией, что если даже на цензора и обрушится гнев начальства, то у него будет очевидная и уважительная причина, которая станет защитой от серьезных взысканий. А цензурная реформа 1865 года, которая носила двусмысленный характер и не привела к особенным благотворным последствиям, по сути, заставила авторов и издателей еще более усилить самоцензуру.
В данном случае позволим напомнить формулировки М. Е. Салтыкова-Щедрина. В письме к П. В. Анненкову в 1875 году он писал:
А если мои вещи иногда страдают раздвоенностью, то причина этого очень ясная: я Езоп и воспитанник цензурного ведомства. Я объявляю это всенародно в статье «Между делом», которая явится в сентябрьской книжке <«Отечественных записок»>[86].
Приведем и основные мысли писателя из указанного сочинения:
Я – русский литератор и потому имею две рабские привычки: во-первых, писать иносказательно и, во-вторых, трепетать:
Привычке писать иносказательно я обязан дореформенному цензурному ведомству. Оно до такой степени терзало русскую литературу, как будто поклялось стереть ее с лица земли. Но литература упорствовала в желании жить и потому прибегала к обманным средствам. Она и сама преисполнилась рабьим духом и заразила тем же духом читателей. С одной стороны, появились аллегории, с другой – искусство понимать эти аллегории, искусство читать между строками. Создалась особенная, рабская манера писать, которая может быть названа езоповскою, – манера, обнаруживавшая замечательную изворотливость в изобретении оговорок, недомолвок, иносказаний и прочих обманных средств. Цензурное ведомство скрежетало зубами, но, ввиду всеобщей мистификации, чувствовало себя бессильным и делало беспрерывные по службе упущения. <..>
Привычке трепетать я обязан послереформенному цензурному ведомству. Я не стану распространяться о том, что́ именно сделало это последнее, чтобы заставить меня трепетать – похвала живым может быть принята за лесть? – я только констатирую факт. Я знаю, что, с тех пор как мы получили свободу прессы, – я трепещу. Покуда я пишу – я не боюсь. Иногда я даже делаюсь храбр; возьму да и напишу: напрасно, мол, думают некоторые, что благожелательное и ничем, кроме почтительности, не стесняемое обсуждение действий (заметьте аллегорию: я даже умалчиваю, чьих и каких действий) равносильно нападению с оружием в руках… Но как только процесс писания кончился, как только статья поступила в набор, боязнь чего-то неопределенного немедленно вступает в свои права. И она усиливается и усиливается по мере того, как исправляется корректура и наступает час, с которого должен считаться четырехдневный для журналов и семидневный для книг срок нахождения произведений человеческого слова в чреве китовом. Чудятся провинности, преступления, чуть не уголовщина. И в то же время ласкает рабская надежда: а может быть, и пройдет! Я знаю, что это надежда гнусная, неопрятная, что она есть не что иное, как особое видоизменение трепета, но я знаю также, что она не только лично для меня, но и вообще представляет единственную руководящую нить в современном литературном ремесле. Избавиться от нее, правда, очень легко; стоит только забросить перо, распроститься с корректурами и, как чумы, обегать типографии, но вот подите же… Сдается, что, не будь этой надежды, пожалуй, не было бы и русской литературы, а были бы одни «Московские ведомости»…[87]
Именно в данной связи мы хотим заострить внимание на том, как различные произведения Ф. М. Достоевского проходили цензуру, когда именно (не примерно, а точно) они выходили в свет, кто именно был тем, перед кем «трепетал» Достоевский-писатель в каждый конкретный момент своей литературной биографии.
Мы уже обратили внимание на то, как не повезло с цензором «Русскому Миру», а значит и Ф. М. Достоевскому как автору этого повременного издания. И то, что нам удалось указать имя того, перед кем были вынуждены в тот момент «трепетать» писатель и издатель, важно по меньшей мере для истории текста «Записок из Мертвого дома». Однако в процессе просмотра реестров цензурного ведомства мы старались фиксировать и другие факты, имеющие отношение к литературной биографии Ф. М. Достоевского и ранее остававшиеся за пределами внимания науки о Достоевском.
И хотя мы не претендуем на то, что выбранные нами архивные сведения исчерпывающи, однако они и значительны, и разнообразны. Излагая подробности цензурной истории «Записок из Мертвого дома» в других главах, равно помещая отдельно цензурные сведения по изданию журналов «Время» (гл. VI) и «Эпоха» (гл. VII) и выделяя издания Ф. Т. Стелловского (гл. IX), приведем в хронологической последовательности перечень тех архивных сведений, которые касаются истории появления на свет других произведений Ф. М. Достоевского.
Необходимо сказать о том, что даты выхода некоторых произведений Ф. М. Достоевского в составе журналов «Отечественные записки» и «Современник» были установлены по цензурным материалам В. Э. Боградом (1917–1986)[88] и уже из его публикаций помещены в «Летописи жизни и творчества Ф. М. Достоевского», но, по малопонятным для академической науки причинам, многочисленные заимствования из библиографических работ Владимира Эммануиловича «каждый раз специально не оговариваются»[89]. То же касается дат выхода в свет журналов «Время» и «Эпоха», которые «Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского» приводит по книге В. С. Нечаевой, но данные эти, как мы покажем в следующих главах, не только неточны, но и взяты ею из работ Б. В. Томашевского, который не касался рукописей петербургской цензуры, а приводил даты объявлений о поступлении номеров в продажу. В. Э. Боград же в своих библиографических работах, посвященных журналам «Современник» и «Отечественные записки», приводит в том числе и точную дату выхода книжек журналов в свет по рукописным реестрам Петербургского цензурного комитета, которыми пользовались в своих разысканиях и мы; однако В. Э. Боград считал излишним приводить имена тех, кто цензурировал каждую конкретную книжку; по этой причине нет имен цензоров произведений писателя и в «Летописи жизни и творчества Ф. М. Достоевского».
В попытках заполнить эту важную лакуну в истории текстов Ф. М. Достоевского мы уделили свое внимание установлению имен цензоров, которые касались конкретных текстов писателя. Как и более точная датировка выхода ряда произведений Ф. М. Достоевского в свет, выбранные нами архивные сведения представляют существенный интерес для науки о Достоевском. Мы приводим их в хронологической последовательности и заранее просим прощения за скудость примечаний.
«Евгения Гранде́. Роман г-на Оноре́ де Бальзака». Гл. I–III
«Репертуар и пантеон: Театральное обозрение, издаваемое В. Межевичем и И. Песоцким». СПб., 1844. Т. VI, книжка шестая. Цензурное разрешение – 3 июня 1844, цензор И. Ивановский. Вышел в свет 5 июня, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – И. И. Ивановский[90].
«Евгения Гранде́. Роман г-на Оноре́ де Бальзака». Гл. VI–VI, заключение
«Репертуар и пантеон: Театральное обозрение, издаваемое В. Межевичем и И. Песоцким». СПб., 1844. Т. VII, книжка седьмая. Цензурное разрешение – 1 июля 1844, цензор И. Ивановский. Вышел в свет 4 июля, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – И. И. Ивановский[91].
Первое выступление Ф. М. Достоевского в печати. Во втором академическом Полном собрании сочинений ошибочно даны цензурные разрешения обеих книжек журнала (31 марта, 30 июня)[92]. Эти даты были некритически взяты с оборотов титульных листов томов журналов. Но поскольку по жестоким цензурным условиям эпохи титульный лист тома получал цензурное разрешение отдельно, эти даты не соответствуют датам выхода томов – шестого (состоял из трех книжек – четвертой, пятой, шестой, то есть соответствует четвертой книжке) и седьмого (книжки седьмая, восьмая, девятая). Подлинные же даты цензурных разрешений отдельных книжек журнала, включавших перевод Ф. М. Достоевского, а также имена цензоров этих книжек указывались на их печатных обложках (и те же даты имеются в реестрах Петербургского цензурного комитета). Именно такая сложность в установлении подлинных дат выхода в свет книжек журнала побудила В. Э. Бограда акцентировать внимание исследователей на необходимости искать экземпляры именно с печатными обложками каждого номера[93]. Характерно для современной науки о Достоевском то, что фамилии тех цензоров, которые указаны на оборотах титульных листов томов (т. VI – П. А. Корсаков, А. Н. Очкин, т. VII – И. И. Ивановский), также обойдены вниманием.
Цензурировал перевод «Евгении Гранде» Игнатий Иакинфович Ивановский (1807–1886), польского происхождения, ординарный профессор правоведения и декан юридического факультета Петербургского университета, с апреля 1844 по август 1847 года – цензор Петербургского цензурного комитета[94]. О том, насколько он был ценим литераторами, говорит история с публикацией П. А. Кулиша в журнале «Звездочка» в 1846 году, красочно изложенная В. Г. Белинским в письме П. В. Анненкову в декабре 1847 года:
Вы помните, что в «Современнике» остановлен перевод «Пиччинино» <Жорж Санд> (в «Отечественных записках» тож), «Манон Леско» <аббата Прево> и «Леон Леони» <Жорж Санд>. А почему? Одна скотина из хохлацких либералов, некто Кулиш (экая свинская фамилия!) в «Звездочке» (иначе называемой <..>, журнале, который издает Ишимова для детей, напечатал историю Малороссии, где сказал, что Малороссия или должна отторгнуться от России, или погибнуть. Цензор Ивановский просмотрел эту фразу, и она прошла. И немудрено: в глупом и бездарном сочинении всего легче недосмотреть и за него попасться. Прошел год – и ничего, как вдруг государь получает от кого-то эту книжку с отметкою фразы. А надо сказать, что эта статья появилась отдельно, и на этот раз ее пропустил <C. C.> Куторга, который, понадеясь, что она была цензорована Ивановским, подписал ее, не читая. Сейчас же велено было Куторгу посадить в крепость. К счастию, успели предупредить графа <А. Ф.> Орлова и объяснить ему, что настоящий-то виноватый – Ивановский! Граф кое-как это дело замял и утишил, Ивановский был прощен. Но можете представить, в каком ужасе было министерство просвещения и особенно цензурный комитет? Пошли придирки, возмездия, и тут-то казанский татарин <попечитель Петербургского учебного округа М. Н.> Мусин-Пушкин (страшная скотина, которая не годилась бы в попечители конского завода) накинулся на переводы французских повестей, воображая, что в них-то Кулиш набрался хохлацкого патриотизма, – и запретил «Пиччинино», «Манон Леско» и «Леон Леони». Вот, что делают эти скоты, безмозглые либералишки. Ох эти мне хохлы! Ведь бараны – а либеральничают во имя галушек и вареников с свиным салом! И вот теперь писать ничего нельзя – всё марают. А с другой стороны, как и жаловаться на правительство? Какое же правительство позволит печатно проповедывать отторжение от него области? А вот и еще следствие этой истории. Ивановский был прекрасный цензор, потому что благородный человек. После этой истории он, естественно, стал строже, придирчивее, до него стали доходить жалобы литераторов, – и он вышел в отставку, находя, что его должность несообразна с его совестью. И мы лишились такого цензора по милости либеральной свиньи, годной только на сало[95].
Что же касается точных дат выхода книжек с переводом «Евгении Гранде» в свет, то они ранее не были известны, почему «Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского» указывает косвенные, приводя их по датам объявлений в «Северной пчеле» (6 июня, 4 июля)[96]. Если во втором случае эти даты случайно совпадают, то точный день выхода в свет шестой книжки «Репертуара и пантеона», которая содержит первое печатное произведение Ф. М. Достоевского, устанавливается нами впервые.
Нелишним в связи с публикацией перевода «Евгении Гранде» является и указание имени редактора – то есть имени самого первого редактора, который коснулся написанного Ф. М. Достоевским. Академическое Полное собрание сочинений, указывая издателей журнала, перечисленных на титульных листах книжек[97], не касается вопроса редактора вовсе, как обходит его молчанием и В. С. Нечаева, посвятившая переводу «Евгении Гранде» главу в монографии «Ранний Достоевский»[98]. Имя же редактора упоминается на концевых полосах книжек журнала, в которых печатался перевод «Евгении Гранде»[99], – это В. С. Межевич (1814–1849), соиздатель журнала.
В дополнение отметим, что В. С. Нечаева настаивала на включении текста перевода в первое академическое собрание сочинений. И когда в начале 1970-х годов узнала о том, что Г. М. Фридлендер не поддерживает эту точку зрения, то обратилась в редакцию академического собрания сочинений:
Насколько мне известно, в план Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского не предполагается включать его перевод романа Бальзака «Евгения Гранде», опубликованный им в журнале «Репертуар и Пантеон» 1844 г. Общепризнанно, что этот перевод является первым литературным трудом писателя, который не только ввел его в мастерскую знаменитого романиста, но дал ему возможность выработать свой стиль повествования и до какой-то степени предвосхитить отдельные черты персонажей его будущих оригинальных произведений. Знакомство с этим трудом Достоевского необходимо для исследователей его творчества.
Между тем журнальная публикация перевода в настоящее время мало доступна, а существующие перепечатки, якобы воспроизводящие «перевод Ф. М. Достоевского» (их пять), на самом деле представляют позднее отредактированные или контаминированные тексты, как, например, издание Л. П. Гроссмана 1918 и 1930 гг.
Воспроизвести перевод Достоевского, сопроводив результатом тщательного сопоставления с тем французским изданием, с которого переводил писатель (что до сих пор сделано не было), по моему мнению является обязательной задачей академического издания сочинений Достоевского[100].
Голос Веры Степановны тогда не был услышан – Г. М. Фридлендер, если принял какое-либо решение, был неумолим.
«„Зубоскал“ комический альманах…» <Объявление>
«Отечественные записки», СПб., 1845, № 11, ноябрь. Цензурное разрешение – 31 октября. Вышел в свет 1 ноября, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – И. И. Ивановский[101].
«Двойник. Приключения господина Голядкина»
«Отечественные записки», СПб., 1846, № 2, февраль. Цензурное разрешение – 31 января. Вышел в свет 1 февраля, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. Л. Крылов[102].
Здесь требуется сказать о том, что Алексей Лукич Крылов (1798–1853), прежде преподававший в Петербургском университете статистику, а с июля 1831 по май 1853 года занимавший место цензора Петербургского цензурного комитета[103], славился не только отсутствием ума, но и, по словам П. А. Плетнева, «нестерпимою строгостию. Но что значит строгость без ума?»[104]. Не раз П. А. Плетнев изливает свою горечь в письмах к Я. К. Гроту, приведем случай 1843 года:
Цензор Крылов испортил всё мое утро. Из типографии принесли мне показать, что он из писем Ленрота вычеркнул множество мест самых невинных, например о боевой машине сумасшедшего финна, несмотря на то, что прежде в «Современнике» же вся эта история напечатана, о беглых солдатах, словом, у него правило: где что говорится о Боге, о духовенстве, о чертях, о Государе, о военных, – всё, без малейшего размышления, вычеркивать. Можно ли этакому с… вверить красные чернила цензора? Даже из «Семейства» Бремер вычеркнул прелестную сцену Мундера, разыгрывающего на станции роль Ноева правнука[105].
В 1848 году в желчном доносе Ф. В. Булгарина сказано об А. Л. Крылове еще сильнее, но эта характеристика кажется нам уместной в контексте творчества писателя:
Крылов человек совершенно глупый, почти полоумный (idiot), не понимающий ни добра, ни зла, не знающий ни света, ни людей, ни политических дел. Невежество его превосходит всё, что можно себе вообразить[106].
«Вступление» (написано совместно с Д. В. Григоровичем)
«Как опасно предаваться честолюбивым снам» (написано совместно с Д. В. Григоровичем и Н. А. Некрасовым)
«Первое апреля: Комический иллюстрированный альманах», СПб, 1846. Цензурное разрешение 5 марта. Вышел в свет 27 марта, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. Л. Крылов[107].
«Господин Прохарчин»
«Отечественные записки», СПб., 1846, № 10, октябрь. Цензурное разрешение – 30 сентября. Вышел в свет 2 октября, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. И. Мехелин[108].
Относительно Адольфа Ивановича Мехелина (1813–1899), магистра философии, переводчика департамента внутренних сношений Министерства иностранных дел, который с 4 июля 1844 по 22 июля 1849 года занимал одновременно место стороннего цензора Петербургского цензурного комитета[109], а увольнение получил «по невозможности для него заниматься ценсорскими обязанностями по причине командировки на несколько месяцев со стороны Министерства иностранных дел»[110], имеется общеизвестный отзыв А. В. Никитенко в дневнике 1849 года, то есть после учреждения «Комитета 2 апреля 1848 года» (так называемого Бутурлинского комитета):
Я заходил в цензурный комитет. Чудные дела делаются там. Например, цензор <А. И.> Мехелин вымарывает из древней истории имена всех великих людей, которые сражались за свободу отечества или были республиканского образа мыслей, – в республиках Греции и Рима. Вымарываются не рассуждения, а просто имена и факты. Такой ужас навел на цензоров <Д. П.> Бутурлин с братией…[111]
«Роман в девяти письмах»
«Современник», СПб., 1847, № 1, январь. Цензурное разрешение – 30 декабря 1846. Вышел в свет 7 января 1847, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – С. С. Куторга[112].
Степан Семенович Куторга (1805–1861), ординарный профессор кафедры зоологии физико-математического факультета Петербургского университета и цензор от университета с ноября 1835 по июль 1848 года (был уволен от должности за пропуск «Поэтических сочинений» Августа фон Рединга (Дерпт, 1818))[113]. Оскорбительный отзыв о цензоре оставил Ф. В. Булгарин:
Куторга – ученый скотоврач (попросту коновал) и натуралист, с роду не читал ни одной литературной книги и ни одной газеты. Скотов он знает, но о людях и делах не имеет ни малейшего понятия[114].
Ранее традиционно считалось, что этот самый первый номер журнала «Современник», издаваемый уже И. И. Панаевым и Н. А. Некрасовым под редакцией А. В. Никитенко, вышел в свет 1 января 1847 года – эта дата указана и в «Летописи жизни и творчества Ф. М. Достоевского»[115], и в «Летописи жизни и творчества Н. А. Некрасова»[116], и в «Летописи жизни и творчества В. Г. Белинского»[117], и в «Летописи жизни и творчества И. С. Тургенева»[118], и во многих других источниках. Основанием были строки в дневнике А. В. Никитенко, который в тот момент был официальным редактором нового журнала и одновременно по должности профессора Петербургского университета цензором Петербургского цензурного комитета:
Вышел первого числа первый N «Современника» под новой редакцией. Он произвел хорошее впечатление. Отовсюду слышу благоприятные отзывы его тону и направлению (запись от 4 января 1847 года)[119].
Поскольку рукописи дневников А. В. Никитенко ныне утрачены, то трудно сказать, каков источник этой неточности: сам ли А. В. Никитенко ее допустил или же его дочь, С. А. Никитенко, которая готовила для публикации необработанные тетради отца с «записанными на скорую руку фактами» (на некоторые неточности в обработке рукописи указывал еще И. Я. Айзеншток[120]).
В любом случае реестр Петербургского цензурного комитета дает нам точную дату – 7 января 1847 года (понедельник), и мы, таким образом, можем скорректировать дату другого события, важного в истории отечественной словесности, о котором вспоминала А. Я. Панаева:
Когда вышел первый номер «Современника», то Белинский смотрел на книжку с таким умилением, с каким смотрит отец на своего первенца, только что появившегося на свет. По случаю выхода «Современника» был дан обед в редакции, и с тех пор установился обычай, продолжавшийся много лет, – делать обеды сотрудникам каждый месяц[121].
«Хозяйка. Повесть. Ч. I»
«Отечественные записки», СПб., 1847, № 10, октябрь. Цензурное разрешение – 30 сентября. Вышел в свет 2 октября, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. И. Мехелин[122].
«Хозяйка. Повесть. Ч. II»
«Отечественные записки», СПб., 1847, № 12, декабрь. Цензурное разрешение – 30 ноября. Вышел в свет 2 декабря, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. Л. Крылов[123].
«Чужая жена. (Уличная сцена)». <Чужая жена и муж под кроватью, ч. I>
«Отечественные записки», СПб., 1848, № 1, январь. Цензурное разрешение – 31 декабря 1847. Вышел в свет 2 января, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. Л. Крылов[124].
«Слабое сердце. Повесть»
«Отечественные записки», СПб., 1848, № 2, февраль. Цензурное разрешение – 31 января. Вышел в свет 3 февраля, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. Л. Крылов[125].
«Рассказы бывалого человека. (Из записок неизвестного). I. Отставной. II. Честный вор»
«Отечественные записки», СПб., 1848, № 4, апрель. Цензурное разрешение – 31 марта. Вышел в свет 3 апреля, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. Л. Крылов[126].
«Елка и свадьба. (Из записок неизвестного)»
«Отечественные записки», СПб., 1848, № 9, сентябрь. Цензурное разрешение – 31 августа. Вышел в свет 9 сентября, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – В. П. Лангер[127].
Валериан Платонович Лангер (1800–1870), переводчик и известный художник-график, с мая 1837 по март 1840 года в должности стороннего цензора Петербургского цензурного комитета, с июля 1848 по 1850 года – цензор Петербургского цензурного комитета для просмотра периодических изданий, затем состоял чиновником особых поручений при министре народного просвещения[128].
«Белые ночи. Сантиментальный роман. (Из воспоминаний мечтателя)»
«Ревнивый муж. Происшествие необыкновенное». <Чужая жена и муж под кроватью, ч. II>
«Отечественные записки», СПб., 1848, № 12, декабрь. Цензурное разрешение – 30 ноября. Вышел в свет 4 декабря, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – В. П. Лангер[129].
«Неточка Незванова. История одной женщины. Ч. I»
«Отечественные записки», СПб., 1849, № 1, январь. Цензурное разрешение – 31 декабря 1848. Вышел в свет 11 января, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. Л. Крылов[130].
«Неточка Незванова. Ч. II»
«Отечественные записки», СПб., 1849, № 2, февраль. Цензурное разрешение – 31 января. Вышел в свет 5 февраля, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – А. И. Фрейганг[131].
Андрей Иванович Фрейганг (1805–1875), занимавший с ноября 1828 года должность помощника старшего цензора Комитета цензуры иностранной, а с апреля 1836 по май 1859 года место стороннего цензора Петербургского цензурного комитета[132], ничем не отличался от прочих цензоров николаевской эпохии, вероятно, иначе бы не мог занимать свое место столь продолжительно, в том числе в эпоху «мрачного семилетия».
Чтобы дать его портрет, мы приведем фрагмент сцен в белых стихах Я. П. Полонского «Больной писатель», которые рисуют журнальную среду 1840-х годов; герой – больной писатель, «имеющий черты Белинского»[133].
Писатель
Эх, Дарданельский, – ты
Напомнил мне хороший анекдотец.
Дарданельский
Какой же это?
Писатель
Старый анекдотец!
Тебе я расскажу его, – ты можешь
Свой фельетон подкрасить им, авось
Его помилует цензура!.. впрочем,
Не полагайся, – если Фрейганг будет
Цензоровать, то вычеркнет наверно.
Дарданельский
За что ж он вычеркнет?
Писатель
Как раз смекнет,
Что пахнет правдой, – правды он боится.
Дарданельский
Да он и выдумки боится.
Писатель
– Если в ней
Какой-нибудь есть смысл, то он боится
И выдумки.
Дарданельский
Да он во всем, – во всем,
Какую ты ни напиши нелепость,
Находит смысл. – Ну, хочешь, напишу,
Что в Летний сад сорока прилетела
И уронила из носу кольцо,
И что сие кольцо вдруг очутилось
На пальце у какой-нибудь статуи,
Ну, хоть Венеры, – думаешь, пропустит?!
Да ни за что на свете! – «Понимаю,
Э! понимаю, что вы этим
Сказать хотели! скажет, – понимаю-с!
Не проведете старика, не проведете!»
И зачеркнет – ей-богу! Но… (не смейся,
Опять закашлишься…) что́ я такое
Тебе напомнил? – Иногда бывают
Приятные воспоминанья[134].
«Неточка Незванова. Ч. III»
«Отечественные записки», СПб., 1849, № 5, май. Цензурное разрешение – 30 апреля. Вышел в свет 5 мая, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – Ю. Е. Шидловский[135].
Юрий Ефимович Шидловский (1807–?), питомец Харьковского университета, преподаватель в гимназиях, затем служил по ведомству департамента полиции, с декабря 1848 по ноябрь 1849 года занимал должность цензора Петербургского цензурного комитета от университета[136]. На своем посту цензора, в случае с «Отечественными записками», он отличался даже своеобразной изобретательностью:
…Шидловский, крайний ретроград, испытывавший к тому же «органическое отвращение к литературе» и в провокационных целях предлагавший не предостерегать журнал, а, напротив, дать ему напечатать подряд несколько крамольных статей, чтобы скорее отдать под суд редактора[137].
Действия Ю. Е. Шидловского рубежа 1860–1870-х годов рисуют его как цензора крайне реакционного направления[138]. Его методы изображены в воспоминаниях А. В. Старчевского об издании «Библиотеки для чтения»:
В критике принимали участие несколько лиц, но половина критик написана О. И. Сенковским. Между прочим, для мартовской книжки Сенковский разобрал «Письма с востока в 1849 году» <А. Н. Муравьева>. Цензор Шидловский так исполосовал эту статью, что Сенковский пришел в неистовство и писал мне:
«Как этот м… осмеливается марать вещи, напечатанные от имени Святейшего Синода! <..> Шидловский помарал самые примечательные места, для которых выписка была сделана, и она теперь ничто, гадость, пошлость. Этот п… Ш<идловский> совсем изгадил ее; во многих местах она сделалась непонятною.
Я читал корректуры всю ночь и весь вечер. Сводить смысл после этой св… настоящее мучение. Я потел, изнывал. Сенковский».
Я поехал к Шидловскому и после свидания с ним писал Сенковскому:
«Я был сегодня утром у Шидловского; он затрудняется пропустить в вашей критике какие-то космогонические понятия, как он выражается; он хотел удержать критику до вторника, чтобы доложить цензурному комитету все те места, которые находит не цензурными. Нам никак нельзя задержать мартовскую книжку до 13 числа, поэтому не угодно ли вам будет побывать у него сегодня в 12 часов».
На эту записку я получил ответ с таким постскриптом:
«Если он затрудняется, так он ск… а, с которым не стоит труда говорить. Оставьте критику эту совсем. А в критику поставьте первую статейку летописи, порядочно длинную, о ярлыке Тохтамыша. С зубною болью вам преданный С.»[139].
«Маленький герой. (Из неизвестных мемуаров)»
«Отечественные записки», СПб., 1857, № 8, август. Цензурное разрешение – 1 августа. Вышел в свет 11 августа, билет выдан цензором 12 августа. Цензор – И. И. Лажечников[140].
Писатель Иван Иванович Лажечников (1790–1869) занимал пост цензора Петербургского цензурного комитета с мая 1856 по май 1858 года, после чего вышел в отставку[141], цензурировал в том числе и периодические издания. Он был ничуть не либеральнее прочих своих коллег, и известно, что Н. Г. Чернышевский имел с ним серьезные стычки, «отвоевывая» в личных объяснениях с цензором сделанные им изъятия в статье для январской книжки «Современника» 1857 года[142].
«Дядюшкин сон. (Из Мордасовских летописей)»
«Русское слово», СПб., 1859, март. Вышел в свет 16 марта 1859, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – С. Н. Палаузов[143].
Историк-византинист Сергей Николаевич Палаузов (1818–1872), получивший образование в Гейдельберге и Мюнхене, сначала, будучи чиновником особых поручений при департаменте народного просвещения, с июля 1855 года просматривал периодические издания, с 1857 года состоял при министре народного просвещения А. С. Норове, а после его отставки был в мае 1858 года назначен цензором Петербургского цензурного комитета и занимал это место по ноябрь 1859 года[144]: его взгляды не смогли позволить ему занимать пост цензора далее; общеизвестно его благожелательное отношение к «Горькой судьбине» А. Ф. Писемского, как, впрочем, и причина его увольнения: выпуск в печать в «Русском слове» (1859, № 11) драмы И. И. Лажечникова «Опричник». На это увольнение ответил А. И. Герцен запиской «Ай да Корф» в «Колоколе»:
Сам Модест Андреич,
Но это секрет,
Любит ерофеич,
Больше, чем Совет… —
пелось в известной песни, ходившей в Петербурге по рукам, но оказывается на деле, что Модест Андреич больше всего любит ценсуру. Только что уселся на месте, взял да и изгнал ценсора Палаузова за то, что он пропустил в «Русском слове» непочтительную статью о корпусе жандармов, состоявшем при Иване Васильевиче![145]
«Село Степанчиково и его обитатели. Из записок неизвестного». Ч. I
«Отечественные записки». СПб., 1859, ноябрь. Вышел в свет 20 ноября 1859, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – И. А. Гончаров[146].
«Село Степанчиково и его обитатели. Из записок неизвестного». Ч. II
«Отечественные записки». СПб., 1859, декабрь. Вышел в свет 18 декабря 1859, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – И. А. Гончаров[147].
В связи с участием И. А. Гончарова как цензора в судьбе произведений Ф. М. Достоевского стоит лишь указать, что
Из видных русских литераторов, которым довелось в свое время служить в цензурном ведомстве (а это С. Т. Аксаков, А. Н. Майков, И. И. Лажечников, Ф. И. Тютчев), никто не приобрел на этом поприще столь громкой и подчас столь нелестной славы, как И. А. Гончаров[148].
Он занимал место цензора с февраля 1856 по февраль 1860 года[149].
Сочинения Ф. М. Достоевского. <Издание Н. А. Основского>. <В двух томах>. Москва, в типографии Лазаревского института восточных языков, 1860. Номера томов указаны только на обложках (на титульных листах нумерации томов нет), цензурное разрешение на каждом томе: «Москва, 29 января 1860 года. Ценсор А. Драшусов». Цена за оба тома 3 руб. 50 коп. серебром (указана на последних сторонах обложек).
<Том I>: «Бедные люди», «Неточка Незванова», «Белые ночи», «Честный вор», «Елка и свадьба», «Чужая жена и муж под кроватью», «Маленький герой».
<Том II>: «Дядюшкин сон. (Из Мордасовских летописей)», «Село Степанчиково и его обитатели».
Оба тома печатались одновременно, и по отпечатании поданы в Московский цензурный комитет из типографии 16 марта 1860 года, в тот же день выписан билет на выход. Цензор – А. Н. Драшусов[150].
Александр Николаевич Драшусов (1816–1890), питомец физико-математического факультета Московского университета, магистр астрономии, преподавал в университете (уволен по прошению в 1855-м) и с января 1859 по май 1860 года занимал место цензора Московского цензурного комитета[151]. Известен, как упоминалось, своими либеральными взглядами (что стоило ему нескольких порицаний по службе). Но важнее в контексте биографии Ф. М. Достоевского то, что А. Н. Драшусов знал писателя еще мальчиком и занимался с ним математикой[152].
«Униженные и оскорбленные. Роман в четырех частях с эпилогом. Издание исправленное», т. I (ч. I и II)
Книга вышла в свет 12 декабря 1861 года, билет выдан цензором в тот же день. Цензор – Ф. Ф. Веселаго[153].
«Униженные и оскорбленные. Роман в четырех частях с эпилогом. Издание исправленное», т. II (ч. III и IV)
<Одновременно с первым томом>[154].
Историк флота Феодосий Федорович Веселаго (1817–1895), который всю жизнь прослужил по ведомству Министерства народного просвещения, с октября 1860 по октябрь 1866 года занимал место цензора Петербургского цензурного комитета, а затем, вплоть до июня 1881 года, входил в Совет Главного управления по делам печати, то есть в надзорный над цензурой орган[155]. Именно с этим цензором Достоевский был наиболее тесно связан – помимо отдельных сочинений, Ф. Ф. Веселаго был и цензором «Времени». Впрочем, в какую-либо дружескую или приятельскую связь эта постоянная работа начала 1860-х годов не переросла.
Завершая эту главу, необходимо оговорить и еще один важный вопрос в связи с цензурой – судьбы собственно цензурных экземпляров изданий сочинений Ф. М. Достоевского. Их до сих пор не выявлено; то есть очевидны и прослеживаются по архивным материалам те экземпляры, которые подавались из типографий в цензурные комитеты и далее рассылались в библиотеки (Императорскую Публичную, Академии наук, Московского Публичного и Румянцевского музеев), однако собственно цензурных, с билетами или пометами цензоров, разыскать не удалось.
Говоря о причинах, стоит указать на наш взгляд основную: долгое время подобные экземпляры не считались сколько-нибудь ценными и попросту не сохранились. Если бы они даже были уязвимы в казенных библиотеках как предметы коллекционной ценности, тогда бы они сохранились, но уже в частных собраниях или музеях, однако нет их нигде. Механизм появления таких, именно цензурных, экземпляров следующий: когда типография подавала в цензурный комитет положенное число экземпляров отпечатанного издания, то она одновременно представляла и разрешенную рукопись, а на одном из отпечатанных экземпляров (на его обложке, реже на обороте титульного листа, а много чаще – на специально отпечатанном и вклеенном бланке типографии) была начертана верительная надпись фактора типографии в том, что книга отпечатана сходно во всем с разрешенной рукописью. Далее, когда цензурой выписывался билет на выход, который отдавался типографии, то билет этот оставался в типографии (вклеивался в остававшийся у типографии экземпляр), а на том одном самом «цензурном» экземпляре с надписью типографии, который потом оставался в цензурном комитете, делалась помета «билет выдан» и ставились дата и подпись цензора.
Далее эти экземпляры с пометами цензоров аккумулировались в библиотеках цензурных комитетов или других ведомств, которым цензура в тот момент была подотчетна (скажем, департамента народного просвещения Министерства народного просвещения), и в XIX веке периодически передавались всем объемом в библиотеки местных университетов; так было с книгами Петербургского цензурного комитета, которые передавались до середины 1860-х годов и составили наиболее ценную ныне часть библиотеки[156].
Однако те книги, которые не передавались в обложках, а переплетались цензурным комитетом, часто лишались и обложек, и сведений о выдаче билета. Кроме того, значительная часть книг, поступавших из цензурных комитетов в университетские книгохранилища, оказывались дублетами и уже далее переходили другим владельцам (а многие пропадали из библиотек и безо всяких передач).
Приведем пример: путем сложного поиска мы нашли экземпляр 44-го тома журнала «Отечественные записки» 1846 года, в котором впервые напечатана повесть Ф. М. Достоевского «Двойник»: этот экземпляр безусловно принадлежал Петербургскому цензурному комитету и имеет характерную круглую печать черной краской (литеры «Ц. К.» в декоративном обрамлении); сохраняется ныне этот экземпляр в Бодлеанской библиотеке Оксфордского университета[157]. Он переплетен без сохранения обложек, никаких надписей на нем нет. Впрочем, из того же комплекта, который или продавался через «Международную книгу», или же отправлялся из СССР в рамках международного книгообмена, нами найден и том 46 (май – июнь 1846 года), он уже поступил в библиотеку Калифорнийского университета в Беркли[158]. Этот том тоже переплетен без обложек, причем на полукожаном переплете имеется и суперэкслибрис цензурного комитета, повторяющий по рисунку его печать; хотя обложки утрачены, на шмуцтитуле тома сохранилась еле различимая надпись о выдаче билета.
Однако собственно того, что было бы важно в связи с историей текстов Достоевского – какой-либо правки, – в цензурном экземпляре нет, да и не должно быть, поскольку это уже собственно результат работы цензора: разрешенный к публикации и вышедший в свет текст.