– Мы, брат, звезды в захолустье…
– Нет, вы просто захолустные звезды, а это свиньи с претензией на душу Мефистофеля и профиль Наполеона.
Джезказганская полупустыня: зимой – тундра; летом – разлиты кроваво-красные пятна тюльпанов.
– Оправдают, говоришь?
– Оправдают!
– Только – после смерти.
Дружба бычка, встречавшего всех в штыки, т. е. рогами, с козочкой. Ей бычок терпеливо разрешал все.
Пересылка. Нары в четыре этажа. Не доски, а кругляк. Спать даже после 12-ти часов ишаченья почти невозможно. Вызывают на этап, а идти на лесзаг страшно. Надо переждать. Нарядчик бегает по огромному бараку, называет фамилию, а з/к научился у урок и не отзывается.
Напишешь, не поверят: скажут – врет. Записки полусумасшедшего. А правильней – записки не сошедшего с ума.
Акын подзашел по 58-й. Хотел воспеть, а получил срок. В переводе песня его звучала так:
Сталин, Сталин, наш отец!
Дал ты много нам овец,
Сталин, Сталин, молодец,
Баям всем пришел конец,
Беднякам одел венец.
Двое двадцатилетних: один зэка, другой конвоир. Конвоир грозно читает «молитву» – шаг вправо, шаг влево, буду стрелять без предупреждения. Идут молча. Репродуктор доносит крики со стадиона. Оба настораживаются, забывают свои функции, и уже это не враги, а просто парни, спорящие о «Спартаке» и «Динамо».
Сказал, указав на громкоговоритель: «Заткни хайло».
Морально тяжело. Ишь, о душе забеспокоился, а спасать тело надо. Где она, душа, размещается, никто не знает. Декарт упрятал в шишковидную железу.
Печора широка, да бестолкова.
Донельзя грязный рассказывает:
– Я любил чисто ходить.
Хорошего можно превратить в плохого, плохого в хорошего – никогда.
Окружающее кажется нереальным. Словно мир, населенный призраками. Мир призраков. Призрачный мир.
О еде говорят ласково, в уменьшительной форме: хлебушко, водичка, маслице, сальце и редко уж об очень скверной лагерной пище говорят грубо: баландер, заваруха, но уже о тухлой треске, – опять чуть ли не с нежностью: «трещички не поешь, не поработаешь».
Любитель поплевать на себя.
Пусть начальство думает – оно газеты читает и масло ест.
Тонна воды заменяет килограмм масла, ешь вода, пей вода, с… не будешь никогда.
Шалашовка освободилась и хвалится: я теперича жена офицерского состава.
Рехнулся. Всхлипывает, жалкий, высохший, со слезливыми горящими глазами:
– За что? За что? Я же не Наполеон. Ей-богу, не Наполеон.
– Наполеон, не Наполеон, а в Наполеончики небось метил, – отвечает бригадир из урок.
Краснощекий здоровяк, приземистый, типичный из мужиков.
Получил второй срок. Без суда. Без следствия. Без дела. Без преступления. В мозгу все перепуталось, переместилось, все непонятно. Ходил по бараку, отмалчивался. Сел на орущий репродуктор («Эх, хорошо в стране советов быть. Эх, хорошо у нас любимым быть»). Настороженно посмотрел куда-то вдаль, и завыл:
– Мама родная! Мама родная, да что же это такое.
– Петровские солдаты мы. Будем строить, пусть хоть и погибнем.
Историк во всем ищет аналогий и оправданий. И ему легко. Вроде молитвы или веры в Бога и в потусторонний рай.
Битва. Кавказский этап на пересылке в Котласе. Кавказцы по 58-й в одном бараке. Шпана отдельно в другом. Шпана шакалит – то пайку отнимут, то обшарят доходягу. Напали на старика, отняли хлеб и баланду. Старик отбивался, и казалось, он врос в землю. Кто-то крикнул. Собрались, повырывали доски из нар. Избиение шпаны. Наглые и смелые со стариками, с теми, кто их не боится, они быстро превращаются в мышей. Одни юркнули под нары, другие перепуганно поднимают руки.
Кроличий бунт. Бригадир из убийц, чахоточный, злобный с бесцветными пустыми глазами, как у рыбы. Его боятся. Никто и пикнуть не смеет. Все – кролики и зяблики. Но вот однажды дошедший до отчаяния доходяга (терять нечего) взъерепенился.
– А ты кто? Говно ты! Сучья сволочь!
Все замерли в ожидании. Оторопел и бригадир грозный. Но он обмяк и внезапно стал другим.
Масло в голове. Оно у того, кто может ловчить и просто жульничает. Карманщик Федька. Восхищается карманщиком Корзубым, встречаются на железнодорожном полустанке.
– Ну и мужик, – восхищается Федька, – масло в голове имеет. По Невскому пройдет или на трамвае проедется – и кошелек есть.
Начальство – Гнилокопытский, Падалка.
Юмор в лагере и тюрьме, а он и не покидал нас, казался нам юмором обреченных. Но к юмору прибегали как к спасительному от психического упадка средству.
Первое впечатление от Воркуты – простор, тундра, ни конца, ни края, лишь где-то вдали низкие силуэты Урала. И все же – все давит. Давит низкое сумрачное небо. Давит конвой, сгрудившиеся зэка и даже земля давит, вздыхая и выпирая болотными кочками.
Крупное в мелком и мелкое в крупном бывает, говоря о людях.
– Загнали нас в захолустье.
– Захолустье по отдаленности от жилья и культурный центр по составу людей, хоть университет открывай.
Иронические слова о роли, значении, важности анкетных данных. Кто я? Не психологический портрет, не внешний облик, даже не ум, а об уме судят по-разному: для одних умен, для других глуп, а только анкета важна. Анкета – это крепкая пружина, открывающая дверь или хлопая ею перед носом и по носу всякого пытающегося войти в здание, где тепло, светло … и прочее.
Разные категории жулья: кусочники, самосудчики, торбохваты.
– Поветрие кончилось? – иронически спросил он.
– Нет, в самом разгаре, а может, и началось только. Кто его знает?
У него, как нередко наблюдалось у аферистов и разного рода проходимцев, было ангельское выражение лица, с небесно-голубыми глазами. Христосик, да и только!
В шахте работа почетная. И на лесзаге почетная. И земляные тоже. Все работы почетные. А почему на почетных загибаются быстрее. Почетно то, что выгодно начальству. Почетно то, чего избегают все.
Тысяча подозрений не создаст и одной улики, а они пишут «ПШ». И считают достаточным, чтобы морально четвертовать и физически мучать.
Начальник культурно-воспитательной части лагеря уехал из Воркуты в Москву. За песнями. Командировка. Далеко. Тысяча километров на лошадях и по железной дороге.
Размышления перед получением «пайки»: середка и горбушка, с довеском и без него, есть по частям или сразу, в воде или всухую, сидя за столом или в своем углу, или даже лежа на спине на нарах.
– Гражданин следователь, вы пишете, что я вел пропаганду и агитацию. Что же здесь преступного?
– То есть как что преступного? Агитация есть контрреволюция.
– А если марксизм-ленинизм пропагандировать?
– Это другое дело.
Следователь пишет:
– «Вел антирелигиозную агитацию».
– Нет, гражданин следователь, напишите лучше, что я вел религиозную агитацию. И правильно, и не так обидно мне, я в Бога верю.
«Гражданин такой-то продает свой голос на выборах союза коммунистов и беспартийных».
Китайский танец. Пляс. Камера в тревожном ожидании приговоров. Многие месяцы страхов позади. Пришло время узнать судьбу от сотрудника тюрьмы.
Но хочется узнать скорее. Вызвали троих. Когда вызовут остальных, неизвестно. Быть может, будут еще долгие дни или даже недели бессонных ночей, вздрагивания и сердечных болей при стуке засовов и замков на дверях камеры.
Что ждет? Каторга, концлагерь или счастье – ссылка. Условились с вызываемыми на этап. Папиросы … код. Вызванный требует папирос. Среди тишины камеры взрыв радости. Пожилой китаец – коммунист, бежавший от Чан-Кай-ши, забыв о недавних терзаниях, забыв о возрасте, неистово танцует, подняв высоко указательные пальцы и смешно прыгая. Словно припев как бы восклицает – ссылка, ссылка, ссылка…
Быстро приспосабливается к жизни ловкач, на воле человек без определенной специальности и дела. Писал брошюры за начальников, а потом сам же писал хвалебные рецензии на брошюры, но за других начальников.
– Казарма?
– Казарма, быть может, и казарма, да населена она мыслями и отчаяньем.
Три зэка, затерявшиеся в тундре и в лесу. Каждый день торопились, пока было светло. Но ночь подкрадывалась незаметно и быстро, словно накрывая свою беспомощную добычу.
Быстро меняются масштабы и критерии. Ад и рай были безгранично далеки один от другого. А теперь.
Барак с вонью, голодом, урками и прочей мерзостью – ад.
Заброшенная деревушка в пять изб, никем не знаемая, тихая, полуголодная и темная – это, безусловно, рай. Лучшего не надо – его не дождешься.
Крупицы радостей жизни встречаются всегда, даже среди невзгод и горя: сон на шершавом бушлате, перекур с дремотой у костра на сосне, поваленной в снег, и даже шутка острослова среди мрачного уныния, но главное, конечно, короткие минуты, отведенные на еду. Наслаждение, не сравнимое ни с чем. Ни яичница-глазунья, ни бараний бок с кашей, ни устрицы, ни ананасы в шампанском – ничто даже отдаленно не может равняться и приносить столько желудочного счастья, как пайка черного хлеба, запиваемая водой из жестяного бака.
Отчаянный летчик, совершавший рискованные виражи и захватывающие дух петли, отправляется в изолятор за отказ спускаться в шахту: боится подземелья, не вынося треска стоек и каменной капели кровли.
Никогда годы счастья, радостей и веселья не породят такой крепкой дружбы, как дни тяжкого труда и неволи. Связь, возникшая за колючей проволокой или в труде шахтера, прочна, а быть может, и вечна – нет более стойкого землячества, чем Воркутинское, Колымское, Норильское.
Сильны и могут украсть у нас даже солнце, загнав нас в Заполярье.
Переполох: дети с матерью, стоя за зоной, видят, как в строю проводят их отца, заросшего, грязного, умученного. Свидание не разрешено. И десятилетний мальчик, как подстреленный воробей, напрягаясь и припрыгивая, проскакивает в зону. Переполох. Недоглядели. Нарушение.
– Статья? Срок?
– Статья, обижаться не приходится, бытовая можно сказать, – 58-я. Ее любому пришить можно. А срок детский – пятерка.
Разменял вторую пятилетку своего срока.
«Лепила» (лагерный лекарский помощник – фельдшер) упрекает зэка из интеллигентов, потерявшего голос с явными признаками ларингита.
– На что тебе голос? Ты ведь не Шаляпин и хрипя проживешь, только горбушку вырабатывай. Без голоса еще лучше, 58-ю не заработаешь.
– Максим Горький, писатель был такой, посмотрел на произвол в Соловках в 29-м и заплакал. На работу выходили «без последнего». У дверей барака становились двое дневальных с палками, а дневальными были не доходяги, а верзилы и лупили почем ни попадя последних. И начиналась давка в дверях, кому же охота палкой по голове получить.
– Посмотрел бы твой Горький теперь, через десять лет здесь, на Воркуте, он бы не так еще заплакал.
Перегоняют из барака в барак. Вечный весельчак и вор торжествует:
– Перенесение порток на другой шесток… Не сперли бы мои коверкоты, – делая вид, что прячет какую-то портянку.
Юристы – блюстители беззакония.
Почетная работа – доходиловка.
Что такое «друзья народа и против кого они воюют?» «Друзья» в условиях Воркуты – блатари – уголовники, начальство лагерей.
– При нем всего ожидай. Ожидай и того, чего нельзя ожидать.
– А ты о свободе мечтаешь и такое говоришь. Тебя без намордника и выпускать нельзя. За тобой лагерный (прокурорский) формуляр всю жизнь ходить будет.
Сломалась пила. Тревога. Пришьют вредительство. 58-7. Но все обошлось. И возвращаются умученные волнением, но счастливые. Словно даровали свободу или скинули половину срока.
Премкаша. Едва волоча ноги бьются за несколько процентов выполнения нормы, чтобы к баланде дополнительно получить еще и премкашу. Рвутся изо всех сил. Один валится и умирает. Так и не получает он премкашу.
Священная пайка. За пайку социализм строим. Пайка поддерживает жизнь.
Честолюбец, иногда очень тщательно запрятанный, сидит в любом. Чрезмерная скромность часто не что иное, как проявление ее. Оно источник бед и несчастий, если сдабривается властью. Поэтому нет и не было человека, которому долгое время может быть доверена власть. Скромность – это реклама.
Умирают по-разному и на войне, и в более или менее человеческих условиях. Одни тихо «отходят», другие бурно агонизируют, словно защищая жизнь свою. Но здесь умирают одинаково, «доходят» день ото дня. Горящие глаза становятся оловянно-пустыми.
Сам нарком сказал народу,
Нет угля, грузи породу.
– Ты что, стишками агитацию разводишь.
Не повесть, не мемуар, не очерк, а протокол, именно протокол жизни.
Уголовное арго19 бедно. Короткое неприличное русское слово заменяет десятки слов, превращаясь то в прилагательное, то в местоимение, то в глагол, то в междометие.
Придурки в кавычках и придурки без кавычек.
От сталинско-бериевского узаконенного беззакония ожидай даже того, чего и ожидать нельзя.
«Параша» в жизни з/к.
Пайка – священное слово – единственный и последний источник жизни тела, впрочем, также и души, мы ведь материалисты и видим, как чахнет тело и слабее тлеет мысль, душа. Слабеющая мысль еще сильнее привязывается к требованиям тела. Она целиком подчинена только ему.
Начкар по фамилии Холява – службист: «Лягай и не вертухайся!»
А над ним начальник повыше – Гнилокопытский Анатолий Васильевич зовут, как Луначарского. Два Анатолия Васильевича. Один в 34 году кончился, другой в 37-м начался.
Дворцом оказался барак, где контора и баня. Недоумение: не ишачат, сидят над бумагами, вежливо говорят. Никто не подгоняет – странно. И – страх: боязнь возвратиться в ад – в барак и шахту. Но возвращаются коногоны – лбы здоровые, живут. Овес у лошадей воруют.
Очки. У подслеповатого интеллигента-старичка выкрали очки. Он беспомощно топчется в поисках их. Он становится еще более жалким и несчастным. Урки хохочут. Он отдает двухдневную пайку, голодает, получает очки и… доходит.
Торбохваты берут на хапок. И нас берут на хапок, хапают без разбора.
Молчание – единственный мой щит.
Погоны лейтенантские носит, ничего не знает и знать не хочет. Требуют немного – выучить краткий курс истории ВКПб, а учить трудно, скучно, не хочется, не по силам. В бараке важничает. Такой говнюк судьбу нашу в своих руках держит.
Верующий увещевает шалашовку:
– Помолилась бы, легче стало.
– Я одну молитву знаю: Святая дева, зачавшая без греха, помоги мне согрешить без зачатия. А теперь уже и эта молитва не нужна.
ТФТ – тяжелый физический труд, годен для работы в шахте.
– Годен!
– Не могу в шахте.
– Не симулируй. Годен.
Приходит освобождение. «Симулянт» хочет остаться подработать на Севере, но медицинская комиссия заключает: не только в шахте, но и на Севере работа противопоказана – резкие скачки давления и прочее.
Временное расставание. Ночь, 1937 год. Отец был арестован. Пришли за матерью. Обыск. Слезы и обмороки. А куда ребенка? На него мать вешает сберкнижку. Уходят.
– Ничего, это расставание временное, – успокаивает обыскивающий с малиновыми петлицами и шпалой.
Любитель пофилософствовать:
– Все зависит от самого. В одно время можно считать себя и счастливым, и несчастным. Дело в том, как смотреть на происходящее. Чем больше бед обрушилось, тем легче чувствуешь счастье. Подержав тяжесть, лучше чувствуешь облегчение. Шел в тюрьму – несчастье. А в камере, в лагере по-новому ощущается мир. Сидишь не под нарами у параши – удача. Дали не десять, а пять – счастье. И так – без конца.
Бытовики возмущаются врагами народа Тухачевским и другими. Возмущаются искренне по-своему:
– И чего гадам надо было. Жратва от пуза. Вот гады. Стрелять таких надо.
– Может, он (кивок головы вверх) и не знает ничего. Он (опять кивок) все о внимании да любви к людям говорит. Из всех капиталов самый ценный человек…
Может, жалует царь, да не жалует псарь.
– А псарь кто?
– Нет, пожалуй что, у нас царь не такой, чтобы псари не по его указке говорили.
Рассказ без прикрас.
– При царях-то на судебных процессах выступали Андреи Желябовы, Петры Алексеевы, а сейчас, что… Все каются и ползают на брюхе. Вывелись мужественные бойцы. Почему так?
– Нет, не вывелись!
– Так почему же.
– А потому, что тогда судили всех открыто и слабых, и сильных. Теперь отбирают слабых или выдрессированных, или невиноватых ни в чем, или несчастных, их и судят. А современных Желябовых и Алексеевых не судят, их просто «ликвидируют» без суда. Вот и разыгрываются процессы по нотам, составленным заранее.
– А говорят, не то Черчилль, не то еще кто задавался вопросом, почему ведут себя так на процессах, и отвечал…
– Нет, Черчилль или кто там еще ошибся…
Хвастает:
– Я, конечно, не юрист в горном деле, но знаю его хорошо.
Жил воспоминаниями. Теперь они поизносились.
Пусть в забое на фортепьянах поиграет… Поиграть не поиграет, а придушить его придушит.
Мечта расконвоированных изыскателей на берегу реки – поушкуйничать бы, т. е. разбойничать, плавая на реке на ушкуях20.
– Ты хвост не поднимай. Ишь, хвост трубой держит.
Неуклюже пишет, неуклюже говорит. Это куда ни шло. А вот неуклюже думает – это никуда не годится.
1942 год. Просчет Ретюнина21 в Ош-Курье.
Сердце принимает позывные сигналы с того света – то кольнет, то защемит.
Если воскресить всех…, тундра зашевелится, а стоны и слезы заглушат все. Напишут историю, но как?
Покровский – история – это политика, опрокинутая в прошлое.
Его били за это признание, а в опровержение написали «Краткий курс» …
Недавно вышел из зоны, полуголодный. В лежачем небоскребе-бараке на 40 комнат – ударяют в нос запахи жареного лука, капустных щей и не разберешь чего-то еще. Вольняги ворчат, открывают форточки, но не могут избавиться от запахов. А этому з/к они доставляют наслаждение.
– Они даже здесь агитацию ведут, а не то что на воле. Спроси любого, за что сидит, и он ответит: ни за что! Или того хуже – сижу, а за что, не знаю. Заместо признания наше правосудие порочит – дескать, закона нет, произвол.
Бедного фраера, потерявшего веру во все и в себя, гонят отовсюду – он потерял способность ко всякому труду, хотя желание работать не исчезло, так же как уцелел инстинкт самосохранения. Он попадает в «Индию» – барак, где собрана вся шпана, находящаяся в одном белье.
Его барахло давно проиграно в карты, отобрано начальниками, а у иных и просто сгнило давно от времени.
Отказчик поневоле, обессиливший фраер подвергается жестоким издевкам. «Социально-близкое» зверье, пользующееся поблажками начальства и исподволь натравливаемое на врагов народа, «троцкистов» и вообще на 58-ю статью, мучает несчастного, затравленного и обессилевшего человека.
Поместили в помещении, предназначенном для уборной. Бывший з/к счастлив.
Старость, болезни – хорошо: избавление от общих работ.
Написал сочинение, из головы взял все, чего и не бывает, а я со двора.
– Какой-какой труд?
– Вдохновенный.
– Никак не запомню.
Тюремные замки то злобно скрежещут, то звонким треском напоминают о себе.
Не серый волк, а мокрая курица. Будет его, тут и орлу клюв и когти пообломают.
Тюремные камеры однообразны, если верить Раскольникову Ф. Ф., как в России, так и в Англии пять шагов в длину и три в ширину.
Воспоминания о прошлом, как кляксы в мозгу.
Жизнь окончилась раньше смерти.
Счастье много раз улыбалось мне. Когда давали пять лет заключения по ОСО, мне дали только три. Спасены два года жизни – счастье!
Второй срок давали восемь, мне только пять. Спасены еще раз и теперь уже три года – счастье!
Снова арест. Ожидание каторги с длительным сроком. И вдруг ссылка навечно. Навечно, но ссылка, а не каторга. Опять счастье!
Ссылают в Красноярский край, где ждет смерть, а я попадаю в Карагандинскую область, где можно мытарить, бедствовать и … Опять счастье… И так – почти без конца. Я счастливец из счастливцев.
Все относительно. Относительно и понятие счастья.
Не под банк, а под помойку делал подкоп.
Наспех изготовленная доска, пахнущая свежей краской. На доске углем нарисован профиль И. В. Сталина с низким лбом. Внизу надпись в кавычках: «Труд в СССР – дело чести…»
Зона окружена проволочными колючками. Собаки с лязгом тянут по проволоке свои цепи. Лай, мат…