И он, уйдя из жизни,

Привлекает нас к себе…

27 января 1894 года в Воронежской тюремной больнице скончался от чахотки молодой солдат дисциплинарного батальона. Смерть не изгладила страданий, резко обозначенных обостренными чертами исхудавшего лица. Обслуга из арестантов, доставлявшая на тюремное кладбище труп, бережно уложила его в могилу, куда обычно выбрасывались тела умерших преступников. Против обыкновения острожники с непокрытыми головами на морозе долго и истово крестились, вглядываясь в усопшего. Казалось, им трудно расстаться со своим человеком, которого знали как мученика, почитали даже святым, несмотря на безбожие им не скрывавшееся. Покойный предвидел близкую кончину свою.

Еще 18 января он отправил известному толстовцу В. Г. Черткову лаконичную телеграмму: «Умираю. Дрожжин». Но когда кто-то предложил ему позвать священника, он зло ответил: «Я те дам священника. Я сам себе священник».

Кто же такой Дрожжин? Почему Лев Толстой многажды (более сотни раз) упоминал его имя в своих письмах и статьях, а некоторые из их современников, после смерти Дрожжина, выступили против его оценки великим писателем с критикой, не лишенной едкости, упреков и колкостей.

Евдоким Никитич Дрожжин родился 30 июля 1866 года в деревне Толстый Луг, Суджанского уезда, Курской области, в бедной крестьянской семье. Семнадцати лет он поступил в Белгородскую учительскую семинарию, но весной 1886 года учебное начальство не допустило его до экзаменов, вспомнив о подозрительных встречах семинариста с политическим ссыльным.

Через год Евдоким все же сдал в Рыльске экзамен на звание сельского учителя. Наступила жизнь в глухой деревушке Черничине, Дмитриевского уезда, Курской губернии в 30-ти верстах от города, на 200 рублей годового жалованья, среди бедности, суеверия, невежества. И здесь, как всегда, молодой учитель вел себя независимо, не скрывал своих мыслей, а с начальством держался свободно, не высказывал подобострастия и служебного почитания. Это раздражало чиновников от просвещения, решивших загнать непокорного еще подальше – в деревню Князево Путивльского уезда. Инспектор народных училищ Непряхин при этом обратился с таким посланием к наказанному:

«Я убедился в том, что поведение ваше совершенно не соответствует званию учителя. Отрицание постов… порицание распоряжений начальства… я предостерегаю вас сей раз и последний раз… объявляю, однако, что если вы и в Князеве, и на будущее время поведете себя так бестактно, как в Черничиной, то немедленно будете уволены от звания учителя, но я еще должен буду прибегнуть к иным, мне прискорбным мерам, а для вас весьма пагубным. О чем уведомляю вас в надежде, что вы измените… образ мыслей ваших»².

«Образ мыслей» учителя, однако, не менялся. В начале 1890 года Дрожжин давал односельчанам читать старую рукопись – произведение народнической литературы, ходившее в разных изданиях и списках по России, «Сказку о 4-х братьях». В августе она попала к Курскому жандармскому полковнику, а в сентябре полицейские стражи придирчиво обыскивали дом, рыскали по двору семьи Дрожжиных в Толстом Луге. Показания Евдокима кратки: рукопись принадлежит ему, переписана еще в Белгороде, у кого взята – не помнит. Дальше, – обвинение по 252 и 318 статьям Уложения о наказаниях и тюрьма. Когда на подводе везли арестованного, бабы плакали, мужики кричали вслед учителю: «Хай тобі Бог помога!»

Следователи не удовлетворены: материала для привлечения к ответственности мало. Трижды наезжали в Толстый Луг жандармы. Трижды переворачивали пожитки чуть не всех жителей села и десятки раз расспрашивали всех о подследственном, куда он ходил, с кем виделся, что говорил. Ничего подозрительного, кроме книжки «Римский мудрец Эпиктет», изданной «Посредником», цена 8 копеек, не нашли.

Через месяц заключенного уволили от должности учителя. Через полгода после ареста безрезультатное следствие закончилось, а еще через два месяца Дрожжина выпустили на волю. Вскоре его призвали в армию, но он отказался быть солдатом, носить оружие, принять присягу. Опять – тюрьма в Курске. Бригадный генерал, квартировавший в Харькове, заинтересовался непокорным, приказал доставить его к себе. Усмотрев в Дрожжине опасного преступника, конвоиры повезли его закованным в ручные кандалы.

Дрожжин не счел нужным отвечать генералу, не проронил ни слова в ответ на его грубости. 25 суток карцера – приказ бригадного. Одиночное заключение, голая койка, духота, клопы и… десять учеников горнистов и барабанщиков шумели и гремели в помещении над потолком. Можно было сойти с ума, «как будто кто молотком садил голове», – говорил Дрожжин. После карцера – год тюрьмы в Харькове, начиная с 22 ноября 1891 года.

31 января 1892 года Лев Толстой из села Бегичевки, Рязанской губернии, где он, как говорили тогда, работал на голоде, писал, что Д. А. Хилкову, бывшему гвардейскому офицеру и помещику, раздавшему свою землю крестьянам и подвергавшемуся гонениям, «трудно, как бедному Дрожжину. Я говорю: “бедному”, потому что он сердится и ненавидит, страдает и ненавидит. Это очень тяжело»³.

26 сентября 1892 года Дрожжина перевели в Воронежский дисциплинарный батальон, где пятнадцать месяцев терзали всеми видами тюремного мучительства – холодом, голодом, одиночкой…

Дисциплинарные батальоны были созданы в 1878 году. Их цель «исправлять» солдат, совершивших преступления не уголовного характера. Четыре таких батальона было в России. Воронежский отличался особенной строгостью и жестокостью начальства. Он занимал целый квартал в Придаче – заречном предместье Воронежа. Именно здесь в казармах, устроенных на манер тюрем – с решетками в окнах и запорами на дверях – в 1905 году вспыхнул солдатский бунт. Чертков посетил батальон, виделся с Дрожжиным, писал об этом, постоянно тревожившимся судьбой Дрожжина, Льву Николаевичу. 20 июля 1893 года Толстой спрашивал Черткова:

«Что Дрожжин? Страшно читать. Точно, как черкесы мучили пленных. Поучительно в том отношении, как жестокость его мучителей есть только некоторая степень жестокости всякого станового, губернатора, военного, и как можно каждому дойти до этого»⁴.

3 августа Лев Николаевич писал о Дрожжине М. А. Новоселову: «Его мучают страшно, но это удивительной силы человек… надо стараться помочь ему, хотя он и не просит. И такое странное отношение: просить мучителей поменьше мучить. Чувствуешь, что если можно просить, и просьба принимается, то сам стоишь на одной доске с ними, и стыдно»⁵.

Писателя волнуют «страдания курского учителя народного Дрожжина в дисциплинарном батальоне в Воронеже». «Дрожжин уже два года терпит мучения и приговорен за разные провинности до 1903 года. А все говорят, что там более трех лет не выносят и умирают в чахотке, и он уже харкал кровью, но бодр, весел и даже ничего не просит и спокоен»⁶.

В это время Чертков обратился с письмом к Александру III, прося его облегчить участь Дрожжина. А 8 сентября Толстой запрашивает Черткова: «Что Дрожжин? Что ваше письмо? Жду от вас известий»⁷.

Евдоким Никитич Дрожжин вел дневники. Кое-что из них сохранилось: «Меня как-то начальство назвало сумасшедшим на том основании, что я составляю исключение из миллионов, которые уважают службу. Еще офицер назвал дураком за то, что не слушаюсь начальства. Слова первого заслуживают того, чтобы на них остановиться. Правда ли, например, что миллионы «уважают». Начать хоть с низших… Все, от солдата до генерала, служат поневоле, и, может быть, самое незначительное меньшинство по убеждению…»⁸

Читаем дальше: «Что такое солдат? В военном учебнике есть ответ: слуга государя и отечества. И это для меня совершенно непонятно. Еще будет непонятнее, если прибавить, что он в то же время и человек… Теперь я слово «слуга» понимаю так: он служит людям, помогает им жить, как было во времена рабства или крепостничества, т. е. главная обязанность их состоит в том, чтобы питать и покоить господ»⁹.

За одно и то же «преступление» Дрожжина четыре раза предавали суду Коротоякского полка и трижды (в январе, мае и августе 1893 года) продлевали срок заключения. В общем – на девять лет. Обвинения самые нелепые: разговаривал с офицером, улыбаясь, расставив ноги, не сказал «здравия желаем», хотя все знали, что Дрожжин не считает себя солдатом, отказался быть им, и за это уже наказан дисциплинарным батальоном. Даже офицеры, судившие Дрожжина, говорили между собой: «неизвестно зачем, чуть ли не каждую неделю таскают совсем больного, умирающего человека. Преступления выставляются все такие пустяшные, что даже совестно судить за них».

Вконец вымотанного, чахоточного Дрожжина признают негодным к военной службе, и в морозный день 5 января 1894 года, без теплой одежды, препровождают в гражданскую тюрьму, где этот политический преступник, должен отбыть еще девять лет, но проживет всего – лишь 22 дня. Перед смертью он сказал:

«Жил я хотя недолго, но умираю с сознанием, что поступил по своим убеждениям, согласно со своей совестью. Конечно, об этом лучше могут судить другие. Может быть… нет, я думаю, что я прав…»¹⁰

Дрожжин не считал себя последователем Толстого, хотя почти во всем был согласен с ним.

«Неправильно ты думаешь, что я толстовец, – писал он своему другу Н. Изюмченко. Я – Дрожжин и делаю только то, что мне нравится»¹¹.

Кончина Евдокима Никитича потрясла его друзей и знакомых. 8 февраля Лев Николаевич сообщал Б. Н. Леонтьеву:

«Смерть Дрожжина очень поразила меня. Что-то очень значительное совершается вокруг нас. Такое чувство. И смерть Дрожжина особенно усилила во мне сознание важности переживаемой минуты. Всякая минута всегда важна, но не всегда сознаешь это, как я сознаю теперь»¹².

9 февраля писатель отметил в своем Дневнике: «Дрожжин умер, замученный правительством»¹³.

Потрясенный этой гибелью Л. Н. Толстой в письме к И. А. Бунину 25 февраля 1894 года высказывается в антиправительственном духе, призывая «к большей нравственной требовательности к самим себе и к все большему освобождению себя от всякой солидарности с той силой, которая творит такие дела»¹⁴.

А несколько позднее признается: «меня неотступно после смерти Дрожжина нудит мысль последовать его примеру и сделать то, что он. Будем желать этого не переставая, готовиться, не забывать, не ослабевать и, может быть, и нам придется также ярко сгореть, как он, а не придется – сотлеем все тем же огнем»¹⁵.

Л. Н. Толстой призывал своих единомышленников написать биографию Дрожжина. «Это дело радостное»¹⁶, – говорил он в письме Е. И. Попову от 7 февраля. «А вы почему не возьметесь за это дело? – спрашивает он 8 февраля 1894 года В. Н. Леонтьева – так как я всю жизнь занимался писанием, я знаю, что нельзя по своей воле писать, что и как хочешь. Писать повести и глупости можно, но писать такие вещи, которые тронут сердце людей, нельзя по своей воле»¹².

За это дело принялся близкий знакомый писателя, участник толстовских земледельческих общин, автор работ по педагогике и сельскому хозяйству, Е. И. Попов. Он собрал все написанное рукой Дрожжина, побывал на его родине, поговорил не только со всеми знавшими его и с товарищами по заключению, но и с батальонным и тюремным начальством. Можно сказать в разгар работы, у него на квартире в Москве жандармерия изъяла письма и бумаги, касавшиеся Дрожжина. Но биография все-таки была составлена в конце 1894 года и послана на просмотр к Толстому, 4(16) марта 1895 года написавшему Послесловие к ней.

«Как же вам, – императору… министру, прокурору, начальнику тюрьмы, тюремщику, сесть обедать, зная, что он [Дрожжин – Як. Гр.] лежит на холодном полу и, измучившись, плачет о вашей злобе; как вам приласкать ребенка; как вам подумать о боге, о смерти…» – пишет Лев Николаевич.

«Ужасно замучить невинную птичку, животное. Насколько же ужасно замучить юношу, доброго чистого, любящего людей и желающего им блага. Ужасно быть участником в этом деле»¹⁷. Книга, естественно, не могла быть издана в России. В октябре 1894 года правительство разослало секретный циркуляр: «Ничего не печатать о крестьянине Евдокиме Никитиче Дрожжине…»¹⁸. В 1895 году она появилась в Германии (а потом в 1898 и 1903 годах дважды издавалась в Англии на немецком и русском языках).

Вскорости (25 декабря 1895 года) на страницах Neues Wiener Tageblatt появилось «Открытое письмо к графу Льву Толстому Фридриха Шпильгагена», чуть позднее изданное брошюрой в Петербурге. 13 февраля 1896 года Толстой записал в Дневнике: «Статья Эртеля о том, что либеральное поползновение полезно, и о том же письмо Шпильгагена задирает меня. Но нельзя не следует писать – некогда»¹⁹.

Александр Эртель возражал на статью Толстого «Стыдно» по поводу телесных наказаний, Шпильгаген же «атаковал» Послесловие, оправдывавшее и возносившее жертвенную гибель Дрожжина.

Автор Послесловия не хочет отвечать «задирающим» его. О том же пишет он 27 февраля Эугену Генриху Шмиту: «если бы у меня было больше времени и сил, то я ответил бы не одному Шпильгагену, а всем вождям социалистов то, что я давно уже желаю сказать, а именно, что социалистическая и либеральная деятельность не только тщетна и не может привести ни к каким результатам, но даже в высшей степени вредна, ибо привлекает к себе лучшие силы…»²⁰

Биограф Толстого и апологет его проповеди П. И. Бирюков несколько иначе и по-своему объясняет нежелание отвечать на «Открытое письмо» Шпильгагена: «Явное непонимание [оппонентами – Як. Гр.] того душевного процесса, который привел Дрожжина к совершенно его подвига, конечно, не оставляло возможности ему возражать. Интересно это письмо только тем, что выражает общественное мнение того времени большой социал-демократической Германской группы, к которой принадлежал покойный немецкий писатель…»²¹

Известный немецкий писатель и журналист Фридрих Шпильгаген, лучшие романы которого одно время пользовались успехом и в России среди демократической интеллигенции, начинает свое письмо так: «Слава в вышних Богу и на земле мир»²².

Но благочестивая молитва не исполнилась. Европа цепенеет перед ужасами грозящей ей войны. Тогда (в декабре 1895 года) Шпильгагену рисовалась страшная картина: «нации, более, чем когда-либо стонут под гнетущими их тяготами вооружения, так что очень благонамеренные, очень гуманные генералы говорят в минуты откровенности: «война есть дело ужасное; но лучше уж конец со всеми его ужасами, чем этот бесконечный мирный террор, растлевающий народы до мозга костей». Я счел нужным, граф, заранее ярко и резко указать на это наше единомыслие относительно цели, к которым мы так стремимся и так искренне желаем, тем яснее и резче, что в средствах достижения этой цели мы совершенно расходимся. Послушать вас, то дело так же просто, как еда и питье»²³.

Автор письма сперва приводит то место из Послесловия, в котором великий писатель перечисляет виновников смерти Дрожжина: «Ты великий царь, утвердивший этот приказ своею подписью, вы министры, прокуроры, тюремные директора, стражи…»

«Вы ведь совершенно правы, граф! Но в этом списке не пропустили ли вы одного, который хотя прямо и не принимал участия в этой «работе палача», однако нравственно, вне всякого сомнения, помогал ей; скажу более – на голову, которого единственно падает вся нравственная вина? Вследствие этого, к рукам его, в моих глазах так страшно прилипли кровь и слезы несчастного, что никакие духи – которыми, как я слышал, вы любите при случае окроплять себя – ни вся вода вашей Волги смыть их не могут.

И, однако же этот один, в то время как совершалось это омерзительное дело, подобно всем другим, мог «ласкать своих детей», мог думать о Боге, о смерти, которая приведет его к божьему суду.

Вы не знаете, кого я подразумеваю? Ну, так я назову вам его.

Это вы, вы сами, господин граф, вы этот человек»²⁴.

Множество небезосновательных обвинений и тяжких упреков обрушиваются одно за другим:

«Вы не берете назад ни одного из своих слов, напротив, у вас их полон рот; вы продолжаете подстрекать несмотря на то, что для вас должно быть ясно, что этим вы только увеличиваете число жертв, устанавливаете свой путь крестами, воздвигнутыми на могилах несчастных, ради вас замученных до смерти!

Ради вас! Я не отказываюсь и не ослабляю этого тяжкого обвинения. Ради вас, не понявшего изречения того, чью гениальность я, с вашего позволения, считаю еще выше вашей, именно Гете – сказавшего «человек не должен прыгать за своими идеалами».

Так, например, чтобы удержать от гибели железнодорожный поезд, не следует бросаться перед ним и быть им раздавленным; чтобы сделаться ученым – переутомлять свой мозг до сумасшествия; чтобы достигнуть высшей славы поэта и мыслителя, – упиваться парадоксами и не останавливаться ни перед какими нелепыми утверждениями; чтобы доставить на земле торжество идеи мира – приводить в борьбу с крепко установленными государственными формами беспомощных индивидуумов, борьбу, которая неминуемо ведет к трагической гибели последних. Ибо таким способом вы не остановите железнодорожного поезда, не достигнете учености, славы поэта и мыслителя, не осуществите идеал мира»²⁵.

Христос умер на кресте, иронизирует автор, и никого ради своего учения не посылал на Голгофу, а ведь в наше время, резонно замечает он, имеется пресса, собрания, театры, общества…

«Вы ничего не ждете от них? Вы не верите в действительность их? Это взгляд, который многие разделяют с вами. Очень, может быть, что рядом с приносимой ими пользой они приносят и немалый вред… Здесь все сводится к одному вопросу: нужна ли была для дела мира смерть Дрожжина?

По мере знания и совести отвечаю: нет! И еще раз: нет! Даже при русских порядках смерть его была бесполезною жестокостью, нравственная ответственность которой падает на вас»²⁶.

Толстовству Шпильгаген противопоставляет социал-демократию – «наши социал-демократы в этом случае гораздо благоразумнее и мудрее вас. Будьте уверены, что они питают не меньшее отвращение к принудительной военной службе, проповедуют с не меньшим убеждением всеобщий мир. Но они знают, что играть роль побежденной жертвы может нравиться только упрямым Катонам… Вот почему они старательно избегают становиться мишенью для малокалиберных магазинов…»²⁷

Не мог Шпильгаген знать, что немецкие социал-демократы, меньше, чем через двадцать лет превратятся в социал-шовинистов и на потребу империализма проголосуют за военные кредиты.

Русский писатель и публицист, один из видных деятелей народнической организации «Земля и воля» Степняк-Кравчинский, незадолго до своей кончины, также намеревался откликнуться на Послесловие, которое считал лучшим и самым сильным из всего написанного в этом роде Толстым.

В Центральном Государственном архиве литературы и искусства мы обнаружили черновой автограф неоконченной рецензии на 23 листах. Революционер возмущался человеколюбием толстовского толка. «Если высеченный ничего не чувствует, кроме желания обнять высекшего его, сказать им, что он их любит и жалеет еще больше, чем до экзекуции, потому что понимает, что им было неприятно его мучить – такой человек… ведет к внутренней фальши и бедствию, как это мы видим на примере Дрожжина, и как это неминуемо должно повториться со всяким нормальным культурным человеком… ломая и коверкая свою душу»²⁸.

Спрашивается, сколько сотен тысяч народа должны будут дать себя замучить, «если не помешают внешней силой, будут продолжать сечь и мучить до второго пришествия… ведь все пятьсот солдат дисциплинарного батальона практиковали теорию непротивления из года в год, а секли их ежедневно… и секут их и поныне и будут продолжать»²⁹. «Не станем доказывать фантастичность этого [непротивленческого] плана. Обратим внимание на его чудовищную жестокость».

Рукопись обрывается уничтожающе-ироническими словами: «Итак, все должны следовать примеру Дрожжина и в одиночку бросаться под колеса колоссальной машины и дать себя раздавить…»³⁰

Кравчинский скончался в 1895 году, не дописав рецензии. Прошло три года. В ноябре 1898 года появляется статья Толстого «Две войны». Одна война – «старая, тщеславная, глупая и жестокая, несвоевременная, отсталая, языческая война, – испано-американская…» Действие американцев в этой войне, – записано в черновых рукописях, – вызвало чувство того омерзения и отвращения, которое испытываешь… к наглым убийцам»³¹.

Другая – «основанная на одной любви и разуме, святая война»³²,война против войны. Яркий герой ее – одиночка Дрожжин.

Примечания

¹Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 72. (Из письма к М. В. Алехину от 6 марта 1894 г.).

²Попов Е. И. Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. Изд-во «Свободного слова», Англия, 1903, с. 11–12.

³Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 66, с. 147.

⁴Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 87, с. 211.

⁵Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 66, с. 376.

⁶Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 66, с. 379.

⁷Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 87, с. 221–222.

⁸Попов Е. И. Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. Изд-во «Свободного слова», Англия, 1903, с. 84–85.

⁹Бонч-Бруевич В. Д. Волнения в войсках и военные тюрьмы. Петроград, 1918, с. 57.

¹⁰Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 36, с. 128–129.

¹¹Попов Е. И. Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. Изд-во «Свободного слова», Англия, 1903, с. 50.

¹²Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 35–36.

¹³Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 39, с. 235.

¹⁴Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 48.

¹⁵Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 72.

¹⁶Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 31.

¹⁷Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 39, с. 95.

¹⁸Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, ГИХЛ, М., 1960, с. 155.

¹⁹Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 53, с. 78.

²⁰Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 69, с. 49–50.

²¹Бирюков П. И. Биография Льва Николаевича Толстого. Том третий, М.: ГИЗ, с. 263. (Год издания не указан.)

²² Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 1.

²³ Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 4–5.

²⁴ Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 7–9.

²⁵ Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 17–19.

²⁶ Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 22–23.

²⁷ Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 20–21.

²⁸ Центральный государственный архив литературы и искусства (ЦГАЛИ), ф. 1158, оп. 1, ед. хр. 91, лл. 8–10.

²⁹ ЦГАЛИ, ф.1158, оп. 1, ед. хр. 91, лл. 13–15.

³⁰ ЦГАЛИ, ф.1158, оп. 1, ед. хр. 91, л. 17.

³¹Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 31, с. 287.

³²Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 31, с. 97.

Я. Д. Гродзенский подчеркивал свою некомпетентность в стихах. И не любил рифмоплетства. Но однажды 2 декабря 1956 года он в один вечер набросал приводимые ниже эпиграммы. Отнесся к этому с юмором. Я предложил послать в редакцию «Литературной газеты». Интересно же, как оценят эти самодеятельные тексты профессионалы. Отец не рассчитывал на публикацию, но все же эпиграммы в редакцию либеральной по советским понятиям «Литературной газеты» отослал. Ответ не сохранил, а я запомнил только, что отказ публиковать эпиграммы мотивировался тем, что они слишком неуважительны по отношению к известным писателям. Претензий к качеству рифм при этом высказано не было.