Смотритель вручил мне карту, помеченную крестиками; такую рисуют карандашами дети, когда играют в поиски сокровищ. Он предложил довезти меня до могилы Джоша на тележке вместе с грудой лопат и мотыг, и мне на миг представилось, что он может меня убить и закопать тут же. Я сказала: спасибо, не надо, я сама найду дорогу. Он ответил: пожалуйста, у нас свободная страна.

Прошло больше месяца с тех пор, как Олли родила и вернулась к Ханту в Лос-Анджелес. Не знаю, почему мне захотелось сходить на могилу к Джошу. Просто появилось чувство, что я должна это сделать. Пока я ходила туда-сюда среди надгробий, надеясь, что земля раскроет свои тайны, начал накрапывать дождь, поднялся ветер. Мне хотелось, чтобы Джош материализовался и мы спрятались в одном из гранитных мавзолеев. Наконец я нашла его надгробие, и у меня сдавило горло, по щекам потекли слезы. Во мне вновь вспыхнул гнев, который я испытала, когда Джош умер от передозировки, и я чуть было не пнула надгробие. Мне вспомнился мальчик из моего класса, умерший от лейкемии. У него не было права голоса в этом вопросе. Он никогда не поступит в колледж, не влюбится, не поцелует круглую головку своего ребенка. Я жалела, что отвезла Джоша в этот чертов реабилитационный центр. Наверное, я ускорила его смерть, подписала ему смертный приговор. Никогда себе этого не прощу.

Камень, который я принесла на его могилу, был темно-серого цвета с белой полоской посередине. В детстве мы с Олли называли их камнями желаний и верили, что они обладают магической силой. Лучший из своей коллекции я подарила маме на День матери. Не самый большой, но со сплошным колечком. Считалось, что они самые могущественные, и если загадать желание для кого-то другого, все твои мечты сбудутся. Я умоляла маму сказать мне, чего она хочет, но та показала жестом, что закрывает рот на замок и выбрасывает воображаемый ключ. В тот вечер, укрывая меня одеялом, она наклонилась и прошептала мне на ухо: «Я пожелала, чтобы все твои мечты сбылись». Позже на уроке геологии я узнала, что ободок камня образуется из-за дисбаланса минералов, жидкий кварц и кальцит заполняют трещины в породе. Прежде чем положить камень на могилу, я согрела его в ладони.

Мама Джоша встретила меня возле кладбища. Она не знала, как отблагодарить меня за то, что я приехала, а я не знала, что сказать. Она приготовила угощение, а мне кусок не лез в горло. Отец Джоша был на работе, но должен был скоро вернуться домой. В доме были сестра и ее жених, но их не интересовала ни я, ни тот факт, что я посетила могилу. Они планировали свадьбу в другом месте. Я хотела спросить сестру Джоша, видела ли она брата на улице в тот день в центре города, когда ему показалось, что он ее заметил, но это было бы невежливо. В какой-то момент за обедом его мать ни с того ни с сего сказала мне, что я красивая девушка и очень жаль, что Джош на мне не женился. Перед уходом я попросила еще раз осмотреть его комнату. Она оказалась намного меньше, чем мне помнилось. Но на потолке все еще темнело пятно чайного цвета. «Пожалуйста, появись сейчас в дверях. Вернись, пожалуйста».

Отец Джоша появился, когда я уже собиралась уходить. Я хотела вызвать такси, но он решительно настоял на том, что сам отвезет меня к вокзалу. Мать Джоша крепко обняла меня и сказала, что они мне всегда будут рады. Она сунула мне пакет с завернутыми в фольгу продуктами и конверт из плотной бумаги. Я пыталась отказаться, но не получилось.

Всю дорогу мне казалось, что отец Джоша хочет что-то сказать, но мы ехали в молчании. Уже у самого вокзала он попросил меня открыть конверт, который мне вручили. Там был бойскаутский пояс Джоша с шестью нашитыми значками, символизирующими все благородное и достойное: Стрельба из лука, Астрономия, Оказание первой помощи, Пионер, Спасение жизни, Гражданин мира.

– Мы купили ему форму и все туристическое снаряжение. Он хотел получить двадцать один значок, чтобы стать скаутом высшего ранга.

Я провела пальцем по швам.

– Он так ничего и не закончил.

Я не могла смотреть ему в глаза. Я не поблагодарила его. Он потерял сына, но даже теперь не упустил возможность выразить свое разочарование в нем.

Я вышла из машины и направилась к платформе. Отец Джоша тоже вышел и окликнул меня.

Я продолжала идти.

Он догнал меня, когда поезд уже подъезжал к станции, и протянул мне пакет с продуктами:

– Вы забыли.

Подошел кондуктор, проверил билет, попросил:

– Улыбнитесь, девушка!

Нет, не могу.

Выкладывая дома продукты из пакета, я обнаружила, что под фольгой что-то лежит. Это была потрепанная кожаная куртка Джоша. Она сохранила форму его тела, плеч, локтей. Я надела ее с ощущением, что она вот-вот вспыхнет. На дне сумки я нашла сборник стихов Уолта Уитмена, который Джош, очевидно, стащил из библиотеки, с номером телефона на корешке. Многие страницы были с загнутыми уголками, и я листала их, пока не наткнулась на стихотворение под названием «Когда я лежу головой у тебя на коленях, камерадо». Читая его, я начала понимать, кем мы с Джошем были друг для друга: не любовниками, не мужем и женой, не друзьями, пусть лучшими. Мы были камерадос в открытом море. Джош не мог смириться с превосходящей его силой. Он не верил, что в чем-то бессилен. Он не хотел жить одним днем. Он предпочел не жить вовсе.

– Садись на ближайший самолет, – скомандовала Анита. – У твоего отца второй инсульт.

Первый случился вскоре после родов Олли. Он был на пятнадцатой лунке, попал в цель после удара с пяти футов; мой отец жил ради того, чтобы услышать звук падения мяча в чашу – маленький жест одобрения от Вселенной: идеальный удар! Он забрался обратно в гольф-кар, собираясь записать свой результат, и тут его мозг отключился. Позже он признался, что тревожные симптомы были. Лицо немело, предметы расплывались перед глазами, имелись проблемы с равновесием… Приятели уложили папу на лужайку возле лунки, и машина скорой помощи подъехала прямо к ней.

После больницы его отправили в реабилитационный центр, где нам сказали, что остаток жизни он проведет в инвалидном кресле, а его острый ум будет теперь отставать на пару шагов. Плюс ко всему, ему пришлось заплатить за то, что машина скорой примяла траву на площадке. Что еще обидней, эту лунку игроки стали называть «Удар Шреда».

Анита велела мне прихватить с собой подходящую одежду и позвонить Олли, которая жила в Лос-Анджелесе с Хантом и годовалым ребенком. Когда я дозвонилась до сестры, та сказала, что немедленно вылетает; но когда я предложила ей взять с собой что-нибудь черное, она отказалась.

– С папой все будет в порядке, – уверенно заявила она. У меня же не то что уверенности – даже надежды особой не было. После первого инсульта отец уже был прикован к инвалидному креслу и оставался безучастным ко всему. Он перестал смотреть телевизор, потерял интерес к еде, за исключением пиццы. Анита пыталась уговорить его сыграть с приятелями в покер, но он не мог держать карты в руках и отказывался пользоваться специальным держателем.

– Для него это унизительно, – объяснила Анита.

Мы с Олли думали, что у папы депрессия, но Анита сказала, что это когнитивные нарушения. Он стал зависим от нее во всем.

– Где он сейчас? – спросила я Аниту, пытаясь представить, что происходит.

– В машине скорой помощи. Я тоже еду в больницу.

– Насколько все плохо на этот раз?

– Ничего хорошего.

Я приехала уже ночью. Анита сидела возле папиной палаты. Глаза ее были закрыты – возможно, она спала или молилась. Когда я дотронулась до ее плеча, она подпрыгнула.

– Эми! Ты меня напугала.

– Прости.

Она посмотрела на часы:

– Быстро ты.

– Как он? Как ты?

– А как я выгляжу?

– Мне можно к нему?

– Он ни на что не реагирует. Но ты можешь с ним поговорить. Медсестры говорят, что он нас слышит.

Кислород по двум тонким трубкам поступал в папины ноздри; из пластикового пакета через вставленную в руку иглу капали лекарства. Зеленая линия на мониторе двигалась вверх-вниз. Папины густые волосы не поредели, хотя стали еще светлее. Маме всегда нравились его волосы и рост. Подойдя ближе, я увидела, что кожа у него стала серой, а щетина на лице белела, как иней.

Я пыталась с ним поговорить, но мешала неловкость. Я вспомнила, как гордо ходила с ним в детстве с сигарной коробкой для сбора наличных – мы продавали веники в пользу гольф-клуба. В памяти всплыла песня Windy, мы пели ее в машине вместе с Олли, выкрутив громкость на полную мощность. Мне казалось, что эта песня о ней, о девушке с грозными глазами. Я попыталась ее напеть, но у меня ничего не получилось. Я попробовала еще раз, и снова звуки застряли у меня в горле. Я коснулась папиных волос. Взяла его за руку. Я не очень-то поверила, что он слышит, но прижалась щекой к его щеке и прошептала:

– Привет, папочка. Это я. Твоя Пышка.

Мы с Анитой уселись за столик в «Красном лобстере» и заказали роллы с лобстером.

– Я обычно не ем картофель фри… – нерешительно проговорила она. – Но была не была.

– Налетай, – рассеянно кивнула я.

– Знаешь, твой отец – хороший человек, – начала она, разворачивая салфетку.

Столовые приборы рассыпались по столу. Моя рука лежала на салфетке, и я представила, как она протыкает ее вилкой. Я сказала, что благодарна ей за заботу о папе.

– Спасибо, Эми, это много для меня значит.

Папа умер в одиночестве посреди ночи. Медсестра сказала нам, что он ушел с миром, и Анита поблагодарила ее.

– Как думаешь, они говорят это, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми, что нас не было рядом? – задумалась я.

– Я не чувствую себя виноватой, – ответила Анита.

Потом я встречала Олли в аэропорту. Даже после ночного перелета, с небрежно собранными в пучок волосами, она выглядела прекрасно. Одного взгляда на мое лицо ей хватило, чтобы все понять.

– Черт! – выпалила она. – Черт, черт, черт! – И сразу же: – Как Нони, держится? – И мы обе рассмеялись. Она сдержала слово и ничего не взяла с собой на случай смерти отца. По дороге в квартиру мы зашли в универмаг, и Олли купила черное льняное платье без рукавов. Я напомнила, что мама не одобрила бы платье без рукавов на похоронах.

– Тогда это именно то, что нужно! – Олли протянула продавщице кредитную карточку.

– И как ощущения? – усмехнулась я, когда мы выходили из магазина.

– В смысле?

– Как оно – платить за одежду?

– Ха-ха, сестренка. Я встала на путь исправления.

– Приятно слышать.

– Ты мне не веришь?

– Как скажешь.

– Презумпция невиновности тут действует? – Олли взяла меня под руку.

– Конечно, – кивнула я, и мы ускорили шаг.

* * *

В день похорон отца погода была дождливой. Прилетел Хант вместе с дочкой. (Олли назвала ее Рейн – сокращенно от Лоррейн, в честь нашей матери.) Четверо мужчин опускали на толстых ремнях гроб с телом отца в землю, понемногу, рывками, как содрогается, останавливаясь, лифт, и это зрелище вызывало у меня такое же неприятное ощущение в животе. Затем они убрали ремни и намотали их себе на руки тугими кольцами. Анита наклонилась и спросила, нужно ли дать им чаевых.

Пока я дожидалась возле дома такси, чтобы ехать в аэропорт, Анита сказала, что папа очень гордился мной и моей карьерой. Ему нравилось получать отредактированные мной книги, и он зачитывал вслух те места на странице благодарностей, где авторы упоминали меня.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Кстати, если тебе интересно, после моей смерти имущество твоего отца будет разделено: две трети Олли и одну треть тебе.

Я не знала, что и сказать. У Олли и Ханта было много денег, а я жила на редакторскую зарплату. Дело было даже не в деньгах, хотя и в них тоже – сколько их отец надавал Олли за все эти годы. Это было просто нечестно.

– У тебя же нет детей, – констатировала она в качестве объяснения.

– Ладно, – произнесла я. Хотя потом, в такси и в самолете, и еще много недель и месяцев я прокручивала в голове все, что хотела бы сказать в тот момент, начиная с «Пошла ты, Анита» и заканчивая «У тебя ведь тоже нет детей».

– Мы решили, что это справедливо.

– Мы?

– Твой отец и я.

Не приходилось сомневаться, что это была идея Аниты, а не отца, лежавшего с когнитивными нарушениями. Я знала, что Анита возненавидела меня в тот миг, когда Олли позвала меня помогать при родах и назначила опекуншей дочери. И задолго до этого – когда я интуитивно поняла, что Анита спит с папой, и перестала приходить на лесосклад, перестала быть ее подружкой. Было психологически удобнее обвинить Аниту во всех своих бедах и злиться на нее, чем справляться со своим горем и ощущением, что все меня бросили. (Это объяснил мне Пол. Спасибо тебе, Пол.)

Когда я выходила замуж, папа сказал: «Будь счастлива, Зайка». А когда развелась: «Добро пожаловать в клуб». Мы оба рассмеялись, правда, отец как-то слишком долго веселился. Потом спросил, не нужны ли мне деньги на адвоката. Я ответила, что от одного как раз пытаюсь избавиться. Отец заключил меня в объятия и произнес:

– Этот парень только что потерял лучшее, что у него было в жизни.

Я жалела, что не была добрее к отцу после того, как он ушел от моей матери.

Я была слишком сурова, а теперь стало слишком поздно.

Позвонили из таксопарка и сказали, что они опаздывают. Анита спросила, намазалась ли я кремом от солнца.

Хант не стал делать тест на отцовство. Ему было безразлично, его ли эта дочь в биологическом смысле. Этот ребенок вернул ему Олли. И Ханту было этого достаточно.

Несколько месяцев после рождения Рейн Олли мучила послеродовая депрессия. Для ухода за ребенком Хант нанял женщину по имени Лилиан. Но та не ограничились малышкой, а смогла выходить и саму Олли, которая поначалу не хотела видеть дочь и кормить ее грудью. Чтобы остановить выделение молока, она прикладывала к груди пакетики с замороженным горошком. Она закрывала шторы и выключала телевизор, а ее комната была залита искусственным голубым светом из заброшенного аквариума. Лилиан смогла заставить ее пить коктейли, в которые добавляла протеиновый порошок и жирные кислоты Омега-3.

Я почти каждый день звонила Ханту, стараясь быть в курсе событий. Олли отказывалась подходить к телефону. Лилиан готовила ей чаи и мази для массажа ног, которые, по ее словам, активизировали нервную систему и способствовали выделению эндорфинов. Каждый день она понемногу впускала в комнату Олли все больше света и уговаривала ее поделать легкие упражнения из йоги.

Через какое-то время Лилиан стала приносить малышку к Олли в комнату для послеобеденного сна. Олли смотрела на Рейн так, словно та была крошечным пришельцем из другой галактики. Однажды она поцеловала дочку в лоб, затем в крошечные ножки. Лилиан смогла убедить Олли выйти погулять, сначала самой и в конце концов с малышкой в коляске. Хант не мог нарадоваться на Лилиан. Сам он уговорил Олли сходить к психиатру; тот прописал стабилизатор настроения, который доктор Люси рекомендовал много лет назад. Олли согласилась пить лекарство.

– Она настолько изменилась? – удивилась я.

– Рейн. Эта малышка спасла ей жизнь.

Свои срывы Олли никогда не называла «депрессией». Говорила, что ей нужен перерыв, что ей нужно собраться с мыслями, что у нее мозги не работают, что она не может включиться… Иногда она пережидала эту фазу в Роксе. А лучшей терапией считала катание на лошадях на Западе.

Однажды, когда у нее случился такой период в Лос-Анджелесе, Хант отвез ее в больницу, хотя и обещал никогда не госпитализировать. Она предупреждала его, что это худшее, что он может с ней сделать. После этого она отказывалась видеться с ним в часы посещений, а когда ее выписали, сбежала и несколько месяцев ему не звонила. Она описывала эти приступы депрессии по их физическим проявлениям: несвежее дыхание, болезненные ощущения в подмышках и паху, покрытая коркой кожа головы, заусенцы на пальцах. Ощущение, по ее словам, было такое, будто кто-то резко нажал на тормоз. «Карусель скрипит, дети разбегаются в разные стороны, глаз лошади падает, как зловещий мраморный шарик».

Психиатр объяснил, что стабильное хорошее настроение Олли во время беременности, вероятно, было обусловлено высоким уровнем гормонов, вырабатываемых организмом; а тяжелый послеродовой период – результат резкого снижения их уровня. Услышав это, Олли испытала огромное облегчение. Она думала, что послеродовая депрессия была посланием Вселенной, что она не годится на роль матери. Много позже она призналась, что не хотела видеть дочь, потому что боялась причинить ей вред. Хант рассказал, что от врача она вернулась совершенно зареванной. Он впервые увидел, как она плачет.

– Мы оба выплакали все слезы, – признался он. Первые месяцы после рождения Рейн были для них более тяжелыми, чем я думала: Хант не обо всем рассказывал по телефону. – Я вообще не был уверен, что твоя сестра выкарабкается.

Олли пообещала Ханту и врачу, но больше всего – маленькой дочурке, – что она не бросит принимать лекарства и не сбежит от них. Хотелось ей верить. Олли-олли-оксен-фри…

Гуляя с коляской по окрестностям, Олли еще больше привязалась к Рейн. Она начала разговаривать с дочерью, петь ей песенки и улыбаться так, что одно это могло наладить работу мозга. Дотянувшись руками до собственных щиколоток, Рейн раскачивалась, сидя в коляске, как маленький счастливый Будда. В книжке по развитию Олли вычитала, что эта фаза называется «найти свои ножки», и рассказывала мне об этом с такой гордостью, словно дочь завоевала олимпийскую медаль.

Когда Рейн исполнилось два года, я полетела в Лос-Анджелес на торжества по случаю этого события. Олли позвала Аниту, Лилиан, соседей и коллег Ханта, в том числе нескольких знаменитостей. Там был чистый Голливуд. Два пони, клоун, надувной замок, начинающая актриса в костюме Белоснежки с чирикающими птичками на рукавах платья. Угощение из нового шикарного ресторана, многоярусный торт с радужной глазурью. Лилиан и поставщик провизии о чем-то мило беседовали. Хант снимал все это на видео, а Олли не сводила глаз с Рейн – их связывало некое силовое поле. Наша мама сочла бы эту вечеринку верхом претенциозности и полнейшим излишеством: ведь ребенок ничего из этого не запомнит. Ее основное правило: один год – один гость. Два года – два гостя и так далее. Чего моя мама наверняка не заметила бы – что Хант и Олли праздновали свое личное достижение: они стали настоящей семьей.

С архитектором Йеном я познакомилась в бассейне, где мы совершали утренние заплывы; он – в быстром темпе, я – в среднем. Его тело, гладкое, как у тюленя, со всплеском прижималось к моему. Мы начали вместе ходить из бассейна на работу: наши офисы находились через квартал друг от друга. Потом мы решили вместе позавтракать, и эта дорожка привела нас к совместному ужину, затем в кино, а затем и в постель.

Йен стал моим пятым официальным любовником. Я уже давно не раздевалась догола при мужчине и успела забыть, какой уязвимой себя при этом чувствуешь, какой обнаженной. Олли просила привезти его на вечеринку по случаю дня рождения, но я ответила, что еще рановато. «В следующий раз», – пообещала я, хотя чувствовала, что наши отношения скорее временные; когда два человека проводят время вместе, ожидая чего-то лучшего или, как в моем случае, возможности вернуться в мир живых.

В ночь перед вечеринкой мы с Олли наполняли блестящие подарочные пакеты, клали туда сверкающие ободки для волос и волшебные палочки, миниатюрных хрустальных единорогов и прочее. Олли завязывала пакеты синельной проволокой, скручивая ее сердечками.

– С каких это пор ты стала Мартой Стюарт?

– Скажи, а? Как бы я хотела, чтобы мама это видела.

– Я тоже.

– Как мне ее не хватает… Господи, сколько хлопот я ей доставила…

– Сколько дерьма подложила… – добавила я как бы шутя.

– Так и есть, – ровным тоном ответила Олли.

– Извини. Могу я взять свои слова обратно?

Давнее предсказание мамы, что мы подружимся, наконец сбылось. Теперь мы общались почти каждый день, и Олли начинала каждый звонок с отчета об успехах дочки. Будь мама жива, она бы радовалась каждому шагу: новым словам, приучению к горшку, громкому пению на занятиях «Мамочка и я». Как могла, я пыталась заменить ее, бурно аплодируя каждой новости. Мне нравилось быть тетей. Я посылала Рейн книги, детские шапочки и наклейки. В модном магазине детской одежды я нашла футболку с обложкой знаменитого альбома «Пинк Флойд». Олли прислала мне фотографию, на которой они обе улыбаются, стоя в одинаковых солнцезащитных очках, а Рейн гордо выпячивает грудь в этой футболке.

Выключился насос в бассейне, и между нами повисла тишина.

– Я люблю тебя, сестренка. Надеюсь, ты это понимаешь.

Когда я не ответила, Олли продолжила возиться с подарочными пакетами.

– Ладно, – произнесла она. – Я знаю, что ты тоже меня любишь.

После ужина, убираясь на кухне, я видела, как сестра откручивает крышечку с оранжевого пузырька, кладет в рот три таблетки лососевого цвета и проглатывает их, не запивая. Неужели стабильность и счастье моей сестры зависели от приема одного-единственного лекарства?

– Без шума, без пыли, – подмигнула она.

Семя демона, подменыш, самозванец, вор.

Где-то в глубине души у меня до сих пор хранились остатки мечты о несбыточной идиллии: чтобы мы жили вчетвером, целой семьей. Четыре печенья с предсказаниями. Четыре судьбы. «Не держись за то, что приходится крепко держать».

На кухню зашел Хант и сообщил, что Рейн попросила меня почитать ей и уложить в постель. Небывалая честь. Я не успела сморгнуть слезу.

– Что, правда?

– Да, она требует именно тебя, – ответил Хант.

– Иди, – поторопила Олли. – Я пока закончу уборку.

Моя сестра плавает за океанским гребнем, она наполовину дельфин, наполовину девочка. Чайки кружат в небе. Облако спрашивает: «Что ты знаешь?» Никто не будет любить тебя больше и не причинит тебе больше боли, чем родная сестра.