На следующее утро, когда за окном моросил дождь, унылый, как старческий кашель, Валентина проснулась в санаторной комнате, пахнущей пережёванной валерьянкой и тёплой пылью. Комната напоминала застрявшее в прошлом веке фото: кровать с матрасом, тонким, как последний лист осеннего клёна, зеркало с трещиной поперёк стекла – будто сама реальность не выдержала и решила лопнуть – и шкафчик, у которого дверца уныло покачивалась, словно потеряв веру в жизнь.

Валя, слипшимися ресницами моргнув пару раз, безрадостно осмотрелась. Душа отказывалась верить, что это всё всерьёз. Где—то в глубине сознания ещё теплилась робкая надежда, что это сон, причём сон второсортный, снятый без бюджета, на задворках воспалённого мозга.

Соседка, вернее существо, занявшее соседнюю кровать, уже бодрствовала. Пожилая дама в огромных очках, по величине сопоставимых с тарелками для ухи, перебирала карты Таро, щёлкая их, как кости древнего гадального домино. У дамы был вид человека, который в любой момент мог начать читать заговор на исцеление старых носков.

Увидев, что Валентина открыла глаза, старушка мгновенно расправила плечи, словно гигантский мотылёк на старте, и проникновенно сказала голосом, в котором смешались торжественность похорон и бодрость рекламного агента:

– Я – Нинель Павловна. Бывшая гадалка. Специалист по карме, любовным порчам и восстановлению энергетических пробоин через пельмени. Хочешь, расклад сделаю на твои любовные неудачи? Акция. Для новых пациентов бесплатно.

Кляпа в голове Вали прищурилась и смачно протянула: «Валюша, если эта бабка тебе карты тасует, то скоро и тебе придётся кого—то потасовать – только не руками, а всем телом да на радость вселенной! Готовься стонать, как занавеска на сквозняке!»

Валентина, ещё не до конца проснувшись, только вяло мотнула головой. В её планах на утро не было раскладов, заклинаний и иных форм добровольного саморазрушения. Единственное, чего хотелось, – это раствориться в воздухе, превратившись в аморфное пятно, которое даже бдительная Нинель Павловна не смогла бы достать своими магическими щупальцами.

Но отказ только распалил старушку. Она загадочно улыбнулась, словно знала все пошлые тайны вселенной, и, закатывая глаза к потолку, с надрывом возвестила:

– Вижу! Вижу высокую встречу! Брюнет в белом халате! Судьба. Страсть. Укол адреналина прямо в сердце.

Сказано это было с такой апокалиптической убеждённостью, что Валя невольно дёрнулась, уронив на пол тонкий облупившийся стаканчик с остатками вчерашнего компота.

Кляпа, не дремавшая даже в утреннем оцепенении, захихикала у неё в голове, смачно, по—змеиному:

– Ну что, Валюша… Похоже, твой сексуальный гороскоп на сегодня только что утвердили на пленуме богов абсурда!

Валентина зажмурилась. Вдохнула. Выдохнула. Поняла, что назад дороги нет: если уж сама судьба, с треском тараня психику, указывает на «брюнетов в белых халатах», значит, либо приключения грядут, либо снова дурка, но теперь официальная.

Нинель Павловна между тем неторопливо тасовала карты, словно собираясь вытащить на свет божий ещё одну душераздирающую весть, а за окном редкий, серый, безнадёжный дождик стучал по карнизам, отбивая марш по разбитым нервам.

Завтрак в санатории напоминал репетицию конца света, тщательно замаскированную под культурное мероприятие для людей с пониженным уровнем требований к реальности. Столовая, обшарпанная, с облупленными стенами и запахом вчерашней манной каши, расплывалась перед глазами Валентины, как тяжёлое, тягучее пятно тоски.

За одним столом обосновалась стая дам в театральных шалях. Лица напоминали обложки пыльных программок, с которых только что стряхнули забвение. Каждая, размахивая руками и шевеля нарочито трагичными губами, декламировала монологи из несостоявшихся спектаклей. Надрыв стоял такой, что даже старая батарея у окна уныло всхлипывала от стыда.

– Ах, жизнь моя – либо сцена, либо темница! – вскрикивала особенно упитанная мадам, щёлкая перстнями так, словно пыталась дирижировать собственным крахом.

В другой части зала, менее активной, но не менее опасной, кучковались вдовы. Эти вели тихую, но упорную дуэль на тему: чей покойник был вреднее, скупее и громче храпел. Споры то затухали, то разгорались вновь, подобно старой угольной печке: без искры веселья, но с устойчивым чадом недовольства.

Валентина, крадущаяся между столами с подносом, уставленным унылыми остатками холодного омлета и подозрительно серыми сосисками, старалась стать невидимой. Спина согнулась в родной сутулости, походка превратилась в неслышное крадущиеся перемещение в стиле «я просто часть мебели, не обращайте внимания».

Выбрав столик в углу, за которым никто не сидел и откуда было удобно, в случае чего, сбежать, Валя осторожно опустилась на жёсткий стул и уткнулась в тарелку, притворяясь, что занята важным ритуалом изучения географии жира на поверхности каши.

Но удача, как всегда, отвернулась от неё в самый неподходящий момент.

К столу с решимостью паровоза на спуске подкатилось облако духов «Ностальгия по МХАТу», внутри которого маячила пышная дама лет шестидесяти. На ней был сиреневый шёлковый платок, сверкавший, как знамя проигранной революции, и выражение лица трагической вдовы по собственной карьере.

– Милочка, – с бархатной тяжестью начала она, опускаясь на стул напротив Валентины, – знаете, кто сломал мне судьбу? Фаина Георгиевна Раневская. Да—да. Именно она. Выиграла роль, которая должна была быть МОЕЙ!

И тут полилось.

История о том, как в молодости, «ещё до всего этого фарса с актёрскими школами», героиня страстно мечтала играть в театре. Как читала стихи при луне и как именно Раневская, «своей харизмой и ужасной манерой влезать в душу», отобрала у неё лучшую роль её жизни. Как после этого она вынуждена была работать в бухгалтерии, вести кружок художественного чтения для пенсионеров и тайно проклинать все телевизоры страны.

Валентина кивала машинально, как подбитая кукла с пружиной в шее. Мысли плавились. Каша в тарелке затягивалась мутной плёнкой отчаяния.

Где—то глубоко внутри, в тёмном подвале её сознания, Кляпа, наблюдавшая этот цирк, смачно икнула и язвительно заметила:

– Валюша, если не сбежишь через пять минут, нас тоже занесут в музей несостоявшихся драм! Немедленно найди хоть какого—нибудь мужика! Или сама скоро будешь рассказывать под хлоркой в столовке, как тебя обошли на кастинге клоунов в сельский клуб!

После завтрака, который Валентина пережила словно под водой, её перехватили две санаторные санитарки – коротконогие и подозрительно бодрые, как морские свинки на стероидах, – и вежливо, но настойчиво сопроводили на мероприятие с заманчивым названием «Группа раскрытия внутреннего Я».

Пахло в зале смесью дешёвой гуаши, застоявшегося оптимизма и безнадёжной тоски по смыслу жизни. Стены были украшены плакатами с фразами типа: «Пробуди своё Я!» и «Твоё тело – храм, а дух – лепесток внутри!». Всё это уже настраивало на предвкушение лёгкой формы духовного изнасилования.

На возвышении восседала ведущая – эксцентричная женщина в алом балахоне, с платиновыми локонами, накрученными в спирали, словно её собирались использовать вместо антенны для приёма инопланетных сигналов. Она улыбалась с той опасной широтой, от которой у нормального человека начинали чесаться пятки.

– Сегодня, милые мои, – пропела она, махнув руками так, что балахон взмыл вверх, обнажив бирюзовые кроссовки, – мы нарисуем своё внутреннее "Я"! Без страхов! Без ограничений! Только ты и твоя душа! Только ты и твоя истина!

В зале раздался шорох: женщины тянулись к ватманам и баночкам с краской, словно пчёлы к умирающему цветку.

Бывшие гадалки, вся в белых балахонах и с глазами, полными трагической ясности, принялись методично рисовать сияющие шары, окружённые какими—то невнятными тропинками, уходящими в бесконечную синеву.

Неудавшиеся актрисы, чувствуя необходимость быть на высоте, изображали сцены аплодисментов: руки в воздухе, вспышки софитов, величественные силуэты в центре внимания.

Группа вдов работала особенно сосредоточенно. На их листах рождались мрачные, скрюченные деревья с чёрными ветвями и алые платки, уносимые ветром в сторону, где уже никто не ждал и не звал.

Валентина стояла перед пустым листом, как перед дверью в пустую квартиру. Руки тряслись, мысли путались. Где—то внутри закипала паника. Кляпа, которая дремала после завтрака, ожила и бодро, как менеджер в отделе продаж, шепнула:

– Валюша! Действуй! Настоящая суть! Покажи им, из какого ты теста! Рви шаблоны, ломай рамки, дыши шире… и рисуй, что душа просит!

Слепо повинуясь этому безумному внутреннему подстрекательству, Валентина схватила кисть, макнула в самую яркую краску, которая попалась под руку, и с оглушительным чувством безысходности провела по ватману первую линию. Потом ещё одну. Потом ещё.

Минут десять спустя на листе во всей красе расплескались… крупные, сочные, не оставляющие ни малейших сомнений, женские гениталии.

Только закончив, Валентина осознала, что натворила. Пальцы сжали кисточку так, словно это была последняя надежда скрыться под пол.

Когда работы начали собирать для коллективного анализа, Валентина, в забытьи, втиснула свою картину в общую стопку, надеясь затеряться среди шаров и деревьев.

Но судьба решила не оставлять Валю в покое.

Ведущая с платиновыми локонами аккуратно листала картины одна за другой, громко хваля: «Какое глубокое осознание!», «Как тонко передано одиночество!», «Какая сила духа!»…

Пока не дошла до Валиных трудов. На секунду мир замер.

Женщина в балахоне застыла, вытянув перед собой лист, как меч, которым только что сама себя пронзила. Глаза её расширились, щеки налились багровым. Вокруг нарастал шорох: кто—то ахнул, кто—то нервно хихикнул, несколько дам прикрыли лица ладонями.

Пожилая вдова в сиреневом халате, стоявшая ближе всех, тихонько охнула и медленно осела на пол.

– Немедленно прекратить разврат среди честных женщин! – закричала одна из актрис. – Мы пришли исцеляться, а не участвовать в бесовских оргиях кистью и гуашью!

Среди толпы начался хаос. Кто—то предлагал вызвать полицию. Кто—то требовал сжечь картину на месте.

Ведущая, побагровев окончательно, отшвырнула лист с такой силой, что он прилип к стене, и взвизгнула так, что у самой устойчивой вдовы подогнулись колени:

– Безобразие! Бесстыдство! Порча нравственности на глазах у добропорядочных женщин! Да как вы вообще посмели в этот святой зал, в это святилище раскрытия душевных травм и сакральных смыслов, принести ЭТО?! У нас здесь люди ищут свет, гармонию, возрождают забытые истоки внутреннего ребёнка, а вы – вы тут свои… ваши… ну, скажем прямо, первобытные инстинкты в художественную форму облекаете! Я сейчас сама позову директора, охрану, а потом и санэпидемстанцию, чтобы продезинфицировать атмосферу от подобных энергетических плевков в лицо высокому искусству! Мы сюда пришли раскрывать Я, а не выставлять на обозрение… ваши грязные фантазии!

Она размахивала руками, как пророк на границе апокалипсиса, и казалось, ещё немного, и начнёт метать в Валентину проклятия на латыни.

Немедленно после инцидента с картиной, позорной сцены перед всеми отдыхающими и последующего бурного публичного позора, сопровождавшегося улюлюканьем, тыканьем пальцами и градом оскорбительных замечаний со всех сторон, ведущая, трясясь всем корпусом, словно разозлённый чайник, который вот—вот сорвётся с плиты и забрызгает всех кипятком, с безумными глазами и дрожащими руками, не в силах справиться с собой, выудила из кармана телефон, который едва не выскользнул из её вспотевших пальцев, и с истеричным надрывом вызвала администрацию санатория, умоляя их вмешаться в этот устрашающий, как ей тогда казалось, хаос.

Прибежали сразу трое, словно по команде, каждый представляя собой отдельный штрих к портрету отчаяния: начальница санатория с увесистой бюрократической папкой, плотно набитой какими—то инструкциями, приказами и бесконечными списками, которую она сжала так, будто в ней заключалась последняя надежда на порядок; замызганный охранник в форменной куртке, давно утратившей цвет и форму, с лицом, на котором красовались такие синяки и припухлости, словно его ночью старательно били фикусом или таскали мордой по гравийной дорожке; и медсестра с глазами загнанного суслика, нервно теребящая край халата, как будто вот—вот собиралась куда—то сбежать или хотя бы спрятаться за ближайшей дверью.

После короткого, но насыщенного шушуканья, в котором слышались обрывки слов вроде "катастрофа", "комиссия" и "позор", после многозначительных взглядов, которыми обменялись все присутствующие, и трёх торопливых перекрестков на побледневшем лбу Валентины, её, не давая опомниться, почти под руки сопроводили в административный корпус. Коридоры вились перед глазами Валентины змеиными петлями, пол был каким—то ненадёжным, а стены давили своей тусклой обшарпанностью. Наконец, в маленьком душном кабинете, где на стенах висели пожелтевшие портреты неизвестных медицинских светил, ей вручили путёвку в единственное место на территории санатория, где, как заверила начальница, ещё сохранялись остатки здравого смысла и где можно было попытаться разобраться в происходящем – в кабинет санаторного психолога.

За столом сидел Михаил Сергеевич: обаятельный мужчина лет тридцати пяти, в белом халате, с лёгкой щетиной и пронзительным взглядом, который был настолько добрым и усталым одновременно, что хотелось либо исповедаться, либо подарить ему носки. Улыбка у него была такая, какой улыбаются врачи, давно смирившиеся с тем, что пациенты – это хроническое недоразумение природы.

Он спокойно, без лишних слов, жестом пригласил Валентину сесть напротив, как приглашают старого знакомого к камину в зимний вечер, когда дрова уже потрескивают, а вино давно налито.

Валя осторожно присела на край стула, словно проверяя, не провалится ли он под ней вместе с остатками её разлагающегося достоинства. Села – и ощутила, как с плеч осыпался весь накопленный за последние сутки стресс: кашей, гуашью, старческими проклятиями и гуашевыми оргиями.

Михаил Сергеевич мягким, тёплым голосом поинтересовался:

– Что вас беспокоит?

Словно разговаривал не с развалиной нервов в кожаной куртке, а с заблудившимся ангелом, который случайно перепутал рай с санаторием для душевно истощённых.

Валентина запнулась, словно её неожиданно столкнули с обрыва мыслей. Поперхнулась воздухом, который внезапно стал густым, тяжёлым, словно жидкий мёд, и залепил горло.

Потом, заикаясь, путаясь в словах, теряя нить речи, начала лепить что—то невнятное о каком—то странном «чувстве двойственности», когда кажется, что внутри тебя две разные женщины дерутся за право жить в одном теле; о «странных голосах», которые шепчут на ухо в самые неподходящие моменты и советуют поступать так, как она бы сама никогда не решилась; о «тревоге», ползущей по телу липкой змеёй; о «необъяснимом сексуальном голоде», который накатывал волнами без всякой логики, заставляя её краснеть от собственных мыслей; и, кажется, в отчаянной попытке всё как—то списать на абстракцию, упомянула ещё и о «метафизической усталости пяток», как если бы сами ступни несли тяжесть всех мировых неврозов одновременно, и теперь просили срочной моральной реабилитации.

Михаил Сергеевич кивал с таким видом, словно ежедневно беседует с галлюцинирующими трёхлетками.

И в этот благословенный момент в голове Валентины, подобно воскресшей после полугодовой пьянки русалке, ожила Кляпа.

– Вот он! – радостно взвизгнула она так, что Валентина чуть не подпрыгнула на месте. – Вот наш спасительный мужчина! Крепкий, добрый и с психотерапевтической лицензией! Валюша, не упусти свою путёвку в новую жизнь! Хватай его мозг, душу и по возможности ещё что—нибудь покрепче!

Валентина судорожно сглотнула и попыталась сосредоточиться на серьёзности момента. Получалось плохо: перед глазами вились кудрявые локоны Кляпы, визжащие лозунги и призывы к революции на телесной основе.

Психолог, между тем, деликатно предложил попробовать ассоциативную беседу, чтобы, как он выразился, «позволить внутреннему содержанию выйти наружу в безопасной обстановке».

И тут Валя, не выдержав напряжения, ляпнула:

– Во мне живёт… женщина.

Пауза повисла тяжёлая, как застывший кисель в банке на подоконнике.

– Женщина? – уточнил Михаил Сергеевич, приподняв бровь с профессиональным интересом.

Валя, загнанная в угол самой собой, судорожно кивнула и, чувствуя, как уши уже горят, добавила:

– Она… похотливая… И иногда… управляет моим телом.

Михаил Сергеевич не моргнул. Ни единым мускулом не дрогнул. Лицо его осталось идеальным образцом профессиональной сдержанности, как будто перед ним не Валентина сидела, а какой—нибудь весёлый трактат по юнгианской психологии.

– Очень интересно, – сказал он, взяв в руки блокнот. – Мы говорим о вашем внутреннем аспекте. О подавленной сексуальности, возможно, о фрагментации «Я». Скажите, когда вы впервые почувствовали эту внутреннюю женщину?

Кляпа в голове Валентины заходила от восторга.

– Смотри, Валюша! – завизжала она, как карусель на грани поломки. – Он тебя уже почти понял! Ещё чуть—чуть – и мы вылезем из подсознания в объятья! Давай! Берём быка за рога! Или хотя бы психолога за халат!

Михаил Сергеевич, ещё не подозревая, на каком минном поле он оказался, достал из ящика стола аккуратную колоду карточек. На обороте каждой – странные абстрактные картинки: клубы разноцветного дыма, расплывшиеся акварельные пятна, беспорядочные мазки, способные вызвать в воображении что угодно – от треснувшей тарелки до летающей коровы. Он пояснил мягко, с той особой интонацией, какой обычно разговаривают с особо ранимыми пациентами:

– Это поможет снять внутренние зажимы. Вы будете называть первое, что приходит в голову.

Валентина кивнула – движение было скорее рефлекторным, как вздрагивание после резкого хлопка. Где—то на задворках сознания Кляпа вальяжно потягивалась, как кошка на солнышке, лениво комментируя:

– Ну, начнём экзекуцию. Кто кого первым доведёт: ты его или он тебя?

Первая картинка – размазанный серо—зелёный шарик на фоне охристого пятна. Валя посмотрела на неё, как смотрят на пропавший автобус, и, щурясь, пробормотала:

– Грусть.

Психолог что—то отметил в блокноте с той доброй внимательностью, которую обычно уделяют странным детям в детском саду.

Следующая картинка: синяя полоска с острыми рваными краями, как нервный росчерк пера. Валя уныло сказала:

– Тоска.

Третья картинка, где цвета расплывались в нечто напоминающее раздавленную клубнику, вызвала у неё внутренний зевок, который она подавила со всей силой воли.

– Непонимание, – выдохнула она.

Кляпа закатила глаза так сильно, что Валентина почти физически ощутила вращение в черепной коробке.

– Валюша, миленькая, – проворковала она ехидно, – если ты ещё пару раз выстрелишь такой скукотищей, я сама вылезу наружу и устрою тут спектакль с балетной паузой на люстре.

Психолог, словно подбирая момент, достал следующую карточку. На ней были переплетения линий, образующие нечто странно—провокационное: рисунок мог быть всем и ничем одновременно, но Валя в это мгновение увидела там кое—что совершенно конкретное.

Словно внутри неё взорвался салют абсурда, вырвавшись наружу без всяких фильтров, тормозов и даже мысли о последствиях. Валентина вскинулась с места так резко, что стул скрипнул и откатился к стене. Она ткнула пальцем в Михаила Сергеевича с такой решимостью, словно только что нашла виновника всех своих бед от школьной столовой до последнего проваленного экзамена, и выкрикнула:

– Вот с этим!

А затем, ведомая абсурдной решимостью, граничащей с приступом буйной комедии, шагнула вперёд и, прежде чем сознание успело затормозить, схватила его через тонкую ткань брюк за самый очевидный, живой и абсолютно неприкосновенный атрибут мужского достоинства.

Время замерло. Похоже, сама гравитация в кабинете на секунду забыла, как работать. Даже пыльные солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, словно застопорились в воздухе.

Михаил Сергеевич сидел неподвижно, будто его только что впечатали в стул ударами методички по голове. Глаза у него стали такие, словно он одновременно увидел конец света, налоговую проверку и свадьбу бывшей жены с лучшим другом.

Валентина застывала вместе с ним. Рука, застывшая на предмете преступления, казалась теперь чужой, не принадлежащей ей, как будто какой—то неведомый хулиган подбежал, всучил ей эту нелепую инициативу и скрылся, оставив её одну на месте преступления.

А в голове, в центре всего этого абсурда, на розовом облаке ликования, плясала Кляпа, визжа так, что внутренние уши заложило:

– Валюша! Вот это диагностика! Пять баллов, без пересдачи! Сразу к сути! Без вступлений и методических ошибок! Всё по канонам психотерапии – обострение, перенос, глубокая проработка темы! Молодец! Я в тебя верила с первого дня, как только увидела твой бадлон!

Валентина, красная, как пожарный автомобиль на параде, с трудом оторвала взгляд от своей руки. Мысль о том, что нужно немедленно отпустить захваченное, боролась в её голове с парализующим ужасом: как объяснить, что всё это случайность, ошибка, недоразумение, абсурдная вспышка безумия, вызванная тяжёлым случаем Кляпы в острой стадии?

Михаил Сергеевич всё ещё не двигался. Похоже, его внутренние системы защиты просто выключились от перегрузки. Даже блокнот выпал из его рук на стол, оставив на листе кривую, как линия жизни шизофреника, черту.

Кляпа, между тем, не собиралась останавливаться. Она торжественно провозгласила:

– Диагноз: хроническая нехватка мужского тепла! Срочно назначить курс терапии: по три объятия в день, профилактический флирт и витамин С в форме сладких поцелуев! Начать немедленно!

Валентина наконец с усилием вернула себе контроль над мышцами, разжала пальцы и, словно преступник, у которого на руках только что исчезли улики, отступила на шаг назад, едва не споткнувшись о всё ещё откатившийся стул.

Психолог моргнул. Медленно, с такой осторожностью, с какой археологи прикасаются к древним мумиям, поднял глаза на Валентину. И в этом взгляде было всё: запоздалое осознание ситуации, профессиональная боль, немой крик «За что мне это?» и тонкая, почти незаметная нотка паники.

Валентина, осознавая, что момент ещё не спасён, а скорее похоронен с почестями абсурда, попыталась выдавить из себя что—то внятное. В горле пересохло так, будто туда всыпали мешок муки. Она пискнула:

– Простите…

И тут Кляпа не выдержала и взвыла:

– Простите?! Валюша, да ты кумир всех альтернативно адекватных бабочек разума! Не извиняйся, требуй медаль за вклад в науку!

Михаил Сергеевич глубоко вздохнул. Дыхание у него получилось таким тяжёлым, как будто он только что финишировал на марафоне, на котором его догоняли разъярённые пациенты. Он медленно отодвинул карточки в сторону, сделал паузу, в которой помещались и стыд, и безысходность, и смирение, и мягко произнёс:

– Возможно, стоит рассмотреть гипотезу о переносе эмоциональных состояний.

Валентина замерла в неловком полушаге, словно стояла на краю ледяной пропасти, в которой клокотали стыд, паника и абсурд. Михаил Сергеевич, напротив, выглядел так, будто его только что выдернули из безопасного мира методик и протоколов прямиком в анекдот, рассказанный шёпотом на родительском собрании.

В голове Валентины клубилось чёткое, звонкое осознание: если сейчас она ничего не сделает, Кляпа возьмёт бразды правления в свои непредсказуемые лапки. А значит, либо минимизировать ущерб самой, либо позволить превратить этот кабинет в арену цирка сюрреализма.

Словно в замедленной съёмке, Валя шагнула вперёд, сглотнув ком в горле. Отражение в очках психолога показалось ей карикатурно перепуганным – но отступать было уже некуда. Прежде чем здравый смысл успел выкрикнуть протест, она наклонилась и поцеловала его.

Не неловким, извиняющимся движением, а решительно, так, как будто пыталась запечатать все свои страхи, вину и тревоги в одном—единственном действии. Губы соприкоснулись – сначала осторожно, как разведка боем, а затем с растущей страстью, с той отчаянной интенсивностью, которой обычно хватает только людям, прыгающим с моста без страховки.

Язык скользнул внутрь – неуклюже, но горячо, как будто Валентина пыталась на ощупь найти там объяснение всему, что с ней происходило. Она игралась, водила им, заполняя пространство между ними своим смешным, странным, неожиданно напористым существованием.

В это же время рука, ещё дрожащая от недавнего шока, но уже движимая новой, сумасшедшей решимостью, нашла его ширинку. Пальцы нащупали застёжку и, запутавшись сначала, как в сложном квесте для школьников, всё же справились. Молния разошлась с лёгким шорохом, похожим на шёпот предательства.

И, прежде чем мозг Михаила Сергеевича окончательно собрался с мыслями, Валентина, ведомая, скорее, внутренним вихрем Кляпы, чем собственными желаниями, уже начала нежно, осторожно, словно боясь повредить тонкую нить реальности, ласково гладить его мужское достоинство сквозь ткань.

Психолог дёрнулся, как школьник на первом уроке танцев с девушкой, когда внезапно оказывается, что руки куда—то не туда попали. Он замер, потрясённый, обездвиженный, с лицом человека, который одновременно переживает кризис среднего возраста, смену работы и визит тёщи на неопределённый срок.

А внутри Валентины разгорелся пожар, но странный, мягкий, тёплый – не тот, что сжигает дотла, а тот, что превращает лёд в воду. Она вдруг почувствовала: если раньше её движения были цепочкой панических импульсов, то сейчас в них появилась какая—то странная, пугающая, но сладкая осознанность. Как будто она впервые в жизни сама решила, куда идти.

Кляпа, не выдержав, снова захлопала в ладоши, визжа так, что внутренние органы Валентины вздрогнули:

– Валюша! Героиня эротического фронта! Вот это я понимаю – борьба за жизнь! Взяла судьбу за ширинку и повела к светлому будущему! Не сдавай позиций, родная! Ты в ударе!

Михаил Сергеевич издал какой—то странный, сдавленный звук, напоминающий одновременно кашель и отчаянную попытку вспомнить кодекс этики медицинского работника. Руки у него по—прежнему оставались на подлокотниках кресла – как будто любое движение могло только усугубить его и без того критическое положение.

Валентина же, охваченная почти театральным вдохновением, продолжала действовать: поцелуй стал глубже, язык уверенно исследовал всё вокруг, а рука аккуратно, с какой—то даже странной заботой, продолжала своё нелепое, абсурдное движение.

В какой—то момент ей показалось, что даже стены кабинета дрогнули от неловкости, а плюшевый кактус в углу стыдливо опустил свои ветки.

Психолог наконец с трудом оторвал губы от её рта и, задыхаясь, словно выбравшись из—под лавины, прошептал:

– Валентина… это… эмоциональный кризис… перенос чувств…

Но Валентина, ведомая внутренним водоворотом, слышала эти слова так же чётко, как далекий шелест листвы на другой планете.

Она наклонилась ближе, дыша тяжело и прерывисто, как человек, покоривший очередной абсурдный Эверест своей внутренней трагикомедии.

И Кляпа, свернувшись калачиком где—то в мозгу, довольно мурлыкала:

– Вот это я понимаю: санаторная программа с эффектом шоковой терапии. Горжусь тобой, Валюша. Прямо до мурашек на гипоталамусе.

Валентина, всё ещё тяжело дыша, с лицом человека, который только что сам себе вырыл яму и с азартом в неё прыгнул, чуть отстранилась, ловя взгляд Михаила Сергеевича. В его глазах смешались паника, профессиональное горе и та отчаянная покорность, с какой кот терпит купание в тазике.

И тут, откуда—то из бездны наглости и внутреннего хаоса, родилась её фраза. Голос дрогнул, но не предал:

– Доктор… Мне нужна терапия игрой в врача. Сейчас я буду вашим доктором, а вы – пациентом.

Михаил Сергеевич издал странный писк, напоминающий звук, когда мокрая салфетка прилипает к столу. Однако возразить толком он не успел: Валентина с неожиданной решимостью схватила его за руку – с той силой, какой обычно хватает чемодан на бегу, опаздывая на поезд, – и повела к кушетке.

Кляпа в голове Валентины аплодировала стоя, размахивая воображаемыми помпонами и орудуя дудкой победителя.

– Валюша, ну ты даёшь! Такого триумфа я не видела с тех пор, как мою прапрабабку выбрали Королевой Оплодотворения на Галактической Ярмарке!

Михаил Сергеевич, спотыкаясь и явно не веря в происходящее, позволил усадить себя на краешек кушетки, обитой серым, унылым дерматином, который скрипел при каждом движении, как старая табуретка в бабушкиной кухне.

– Валентина, давайте… обсудим… – начал он, запинаясь.

Но Валя уже работала молниеносно: стянула с него брюки одним порывистым движением, как скатерть с праздничного стола в дешёвом ресторане. Белая рубашка и халат остались висеть на нём, создавая комический образ порядочного человека, внезапно оказавшегося в самом центре странного аттракциона.

Михаил Сергеевич попытался вяло протестовать, но выглядел он при этом так трогательно беспомощно, что даже плюшевый кактус на подоконнике, кажется, устыдился за него.

Валентина, не давая себе времени на размышления, стянула с себя спортивные штаны и за ними – трусики, которые предательски зацепились за носок, вызвав в ней короткий приступ злорадного смеха сквозь панику. Она чувствовала, как каждая клеточка её тела пульсирует неловкостью, страстью и комичной решимостью.

Под возмущённое шипение кушетки она вскочила на него, ловко, почти инстинктивно, и, не давая себе второго шанса на трусливую побегушку, ввела его в себя, одновременно затаив дыхание, как ныряльщик перед погружением в ледяную воду.

Михаил Сергеевич, с лицом жертвы неправильно понявшей операционной команды «расслабьтесь», издал сдавленный стон, который трудно было классифицировать: смесь ужаса, восторга и безнадёжного смирения.

Движения Валентины сперва были судорожными, как у новичка на карусели, который внезапно осознал, что забыл пристегнуться. Но постепенно страх уступил место какому—то странному, растущему ощущению единства с этой абсурдной, трясущейся, хлюпающей реальностью.

Её тело скакало на нем, дышало вместе с ним, искало какое—то новое, дикое равновесие в этой невозможной ситуации. Пальцы скользили по его груди, натыкаясь на пуговицы халата, тёплые пятна кожи, чуть ощутимую дрожь, словно он был одновременно живым существом и странным музыкальным инструментом, извлекающим звуки без её ведома.

Михаил Сергеевич в какой—то момент перестал сопротивляться окончательно, как тонущий, который понимает, что бороться с волной бессмысленно. Его руки неловко обняли Валентину за талию, словно он боялся, что, если отпустит – она улетит на Марс.

Дыхание их обоих стало шумным, прерывистым, как в фильмах о бедствиях, где герои ползут по пустыне к миражу. Но в этом шуме звучало что—то ещё: прорывающаяся сквозь слои абсурда нежность, отчаянная, смешная и прекрасная.

Кляпа визжала от восторга:

– Валюша, ты не просто сдала экзамен – ты его блестяще проглотила вместе с кафедрой и деканатом! Я горжусь тобой, как молочная звезда гордится своим первым новорожденным созвездием!

Кушетка скрипела под ними, как раненый вьючный осёл, отчаянно пытавшийся справиться с нагрузкой. Валентина, сидя сверху, ощущала, как его тело под ней дрожит, откликается на каждое её движение, как струнный инструмент, забытый в старом доме.

Она двигалась всё увереннее, в какой—то момент даже закрыла глаза, позволив себе раствориться в этом безумном моменте, в этом странном, волшебно—нелепом танце.

Смех, едва слышный, вырвался из неё сам собой, словно озорная искра: в этой ситуации было что—то такое невыносимо смешное, что хотелось одновременно плакать и хохотать.

Когда их тела наконец достигли вершины этого безумного восхождения, комната наполнилась их стонами – сдавленными, безумными, одновременно радостными и трагикомичными. Казалось, даже стены кабинета покраснели от смущения, а плюшевый кактус в углу рухнул бы на бок, если бы мог.

Валентина, тяжело дыша, прижалась лбом к его груди. Она чувствовала, как его сердце колотится под ней, так быстро и шумно, будто где—то внутри Михаила Сергеевича шёл настоящий пожар.

И в этом странном, невозможном, комичном мгновении она впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Кушетка под Валентиной всё ещё поскрипывала в агонии, напоминая, что в этой комнате законы здравого смысла были давно и бесповоротно отменены. Михаил Сергеевич лежал под ней недвижимо, как отпечаток психологической катастрофы на матрасе, тяжело дыша и глядя в потолок с выражением вселенского отчаяния.

И именно в этот кульминационный момент, когда всё было настолько нелепо, что дальше, казалось бы, падать было уже некуда, дверь в кабинет с грохотом распахнулась.

На пороге стояла администраторша санатория: дама в цветастом халате, с лицом прокурора, у которого украли главное доказательство по делу. В руке у неё дрожал блокнот для записей, а сама она, тяжело сопя, напоминала смесь побитого моржа и лейтенанта при исполнении.

– Санитарный час! – выпалила она на автомате, но в следующую секунду увидела всю картину разом.

Валентина в распахнутом спортивном топе, Михаил Сергеевич, в измятом халате и с безнадёжно сползшими очками на носу, а тут ещё и поза, в которой не требовалось объяснений даже для глухого суслика.

Администраторша замерла. Рот её раскрылся настолько широко, что туда спокойно можно было бы уместить суповую ложку или скромный, поставленный на попа спичечный коробок.

Момент молчания растянулся, как жевательная резинка, потерянная в волосах ребёнка. И тут, набрав грудью воздух, в которой уместилась вся обида старшего поколения на современную распущенность, она возвестила:

– Я немедленно сделаю доклад директору о недопустимом терапевтическом методе!

Фраза прозвучала как выстрел из старого мушкета прямо в сердце обеих жертв психологического погрома.

Михаил Сергеевич дёрнулся, как раненный в боксе боксер, попытался что—то сказать, но вместо слов издал странный сип, похожий на попытку крика утопающей чайки. Валентина замерла на месте, прикрыв грудь руками, будто могла остановить этим бегство собственного достоинства.

И в эту же секунду, ведомые примитивным инстинктом выживания, оба начали судорожно приводить себя в порядок. Валя вскакивала так, что едва не отшибла лбом о голенище кушетки, лихорадочно натягивала трусики задом наперёд и пыталась одновременно застегнуть спортивные штаны и собрать волосы в приличное подобие прически.

Михаил Сергеевич, в свою очередь, вцепился в свои брюки с такой страстью, словно спасал их от наводнения, и начал заталкивать себя в них всем корпусом, извиваясь как человек, пытающийся спрятать под ковёр динозавра.

Кляпа в голове Валентины прыгала на месте, визжа от восторга:

– Валюша! Вот это я понимаю стресс—тест! Да ты не просто адаптировалась, ты станцевала на стрессовом обрыве чечётку с песнями! Медаль на грудь! Нет, две! Одна – за самообладание, вторая – за артистизм!

Администраторша, брезгливо морщась и делая пометки в блокноте с такой яростью, будто вписывала туда смертные приговоры, гордо развернулась на пятках и удалилась с выражением оскорблённой добродетели.

Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что у Валентины дёрнулось левое веко.

Комната повисла в тяжёлом, пропитанном стыдом молчании, нарушаемом только тяжёлым сопением и предательским поскрипыванием несчастной кушетки.

Михаил Сергеевич, застёгивая халат с такой скоростью, будто от этого зависела его лицензия, осмелился поднять взгляд на Валентину. Она стояла, судорожно натягивая рукава кофты на локти, чувствуя, как жар стыда обжигает её до самых пяток.

Кляпа, тем временем, снисходительно пробормотала:

– Всё хорошо, Валюша. Всё идёт по плану. С лёгкими отклонениями в сторону полного психического краха – но, если подумать, именно так и формируются самые сильные личности. Ты теперь официально человек, переживший ад на кушетке!

Валентина кашлянула, пытаясь унять дрожь в голосе, и, опуская глаза в пол, произнесла:

– Мне кажется… моя терапия удалась…

Михаил Сергеевич сдавленно хмыкнул, в попытке выдать это за профессиональное согласие, и машинально поправил съехавший набок бейджик. На бейджике красовалась наклейка «Лучший работник месяца», которая беззвучно сорвалась и шлёпнулась на пол, как последний штрих к происходящему.

Валентина шла по коридору санатория, как корабль после удара торпедой: покачиваясь, сбившись с курса и не слишком понимая, есть ли впереди пристань или одни только рифы. Волосы её, некогда собранные в тугой хвост, теперь расползлись жалкими прядями, а спортивные штаны угрожающе сползали с бёдер, требуя постоянной тактической корректировки на ходу.

Проходящие мимо отдыхающие шарахались, словно от больной птицы, которую одновременно жалко и страшно.

Тусклый свет люминесцентных ламп выцарапывал из полумрака стены, обитые серым линолеумом, с таким унылым рвением, что Валя на секунду усомнилась: не умерла ли она и не идёт ли сейчас в чистилище, где её будут судить за все смертные и особенно за свежайшие, только что совершённые грехи.

Дверь её номера встала перед ней, как последняя линия обороны разума. Валя тяжело вздохнула, будто поднимая с земли невидимую ношу всех своих позорных решений, толкнула дверь плечом и ввалилась внутрь.

На кровати, царственно восседая среди пухлых подушек, сидела Нинель Павловна – местная гадалка и санаторная знаменитость. Перед ней на покрывале лежала стопка затёртых карт, от которых пахло ладаном, старой косметикой и лёгким отчаянием неудачных предсказаний.

Встретив Валю, Нинель Павловна торжествующе сощурилась и многозначительно похлопала ладонью по колоде, словно приглашая её сыграть в партию на раздевание души.

– Ну что, голубушка, как ваш энергетический обмен с космосом? – сладким голосом поинтересовалась она, словно продавец, предлагающий просроченные вафли под видом редких деликатесов.

Валентина не ответила. Просто рухнула на кровать лицом в подушку так, что та пискнула от неожиданности. Мир качнулся, стены поплыли, и казалось, что ещё чуть—чуть – и она распадётся на молекулы, каждая из которых будет кричать в голос: «Что ты наделала, Валюша?!»

Кляпа внутри, впрочем, скучать не собиралась. Раздался довольный хихикающий голосок:

– Отлично, Валюша, просто блестяще! Один день – и уже первый сеанс глубокого телесного погружения в психотерапию! Я горжусь тобой, как муравей гордится своей первой пирамидой из спичек!

Валентина застонала в подушку, не то от физической усталости, не то от того, что мозг начал расползаться по кровати, как перекипевшая манная каша.

Кляпа, между тем, весело продолжала:

– Знаешь, я думаю, что наш следующий этап санаторной программы будет ещё увлекательней! Мастер—класс по ускоренной проработке комплексов с практическими занятиями! Причём не отходя от кассы и не надевая лишнюю одежду! Валюша, твоё светлое будущее штурмует тебя с такой скоростью, что у меня хвост в предвкушении дрожит!

Валентина зашевелилась, как выброшенная на берег медуза, и перевернулась на спину. Потолок нависал над ней бесконечной серой пустотой, где в единственной трещине можно было различить улыбающееся лицо судьбы, явно намеревавшейся провести над ней ещё не одну операцию по расширению границ нормальности.

– Я… нормальная… – попыталась прошептать она вслух, но даже сама себе не поверила.

Кляпа тихо фыркнула:

– Ой, Валюша, после сегодняшнего, нормальная – это уже как минимум диагноз. Прими это как комплимент. Ты больше не обычная, ты – явление! Так сказать, эмоциональный ураган с нежным ароматом бессмысленного бунта.

Нинель Павловна, тем временем, уселась поудобней, разложила карты веером и, склонившись над ними, зашептала что—то о «пересечении кармических путей» и «великих телесных испытаниях».

Валентина слушала это сквозь пелену усталости, ощущая себя не столько участником событий, сколько случайной тряпкой, на которую пролили ведро психоделического компота.

Где—то в глубине сознания оформлялась мысль: санаторий, в который она так наивно надеялась убежать от своих проблем, оказался не тихой гаванью, а настоящим парком аттракционов, где все карусели сломаны, а клоуны устраивают оргии на глазах у детей.

И, что самое страшное, Валентина начинала подозревать: назад пути уже нет. Старой, скромной, правильной себя она больше не найдёт ни в одной из щелей этого тронутого времени пространства.

Тихий смешок Кляпы завершил эту короткую философскую элегию:

– Добро пожаловать домой, Валюша. Здесь у нас весело, абсурдно и, что самое главное, совершенно безнадёжно. Отпусти поводья. Жизнь сама тебя прокатит. Правда, иногда лицом по асфальту, но ты уже привыкнешь. Ты же теперь почти профессионал.

Валентина закрыла глаза, спряталась в тёплую темноту собственных век и позволила себе уплыть в никуда, в сладкую, тупую дрему, где не было ни психологов, ни администраторов, ни предсказательниц с пропахшими уксусом картами, ни даже себя самой – только море серого, безличного покоя.