Когда в голове раздался голос Кляпы, Валентина уже собиралась налить себе кофе. Едва прозвучали первые тревожные нотки, руки сами выпустили чашку. Она не упала – нет. В жизни Валентины даже предметы знали, что нужно падать тихо и незаметно. Кружка скользнула по краю стола, мягко перевернулась в воздухе и легла на пол, как на больничную койку, только с жалобным звоном.

– Слушай внимательно, – голос Кляпы был настолько серьёзным, что Валя невольно выпрямилась, вытянулась и приготовилась к худшему, хотя хуже, казалось, уже некуда. – Сегодня вечером к нам прибудет Жука. Для вынесения вердикта.

Валя застыла. В эту секунду ей показалось, что не только она, но и вся квартира наклонилась чуть в сторону – как корабль, получивший пробоину.

– Какого… вердикта? – шёпотом спросила она, уже зная ответ.

– О результативности миссии, – буднично пояснила Кляпа. – И, если результат неудовлетворительный… ну… сама понимаешь. Утилизация.

Эти десять букв обрушились на Валентину, как аварийный выход на концерте рок—группы: давка, крики, вонь дешёвого пива и острое желание остаться в живых любой ценой.

Она даже не вскрикнула. Просто развернулась, как механическая игрушка с заводом на пределе, и бросилась по квартире, вытаскивая из шкафов всё, что под руку попадётся. Движения были резкими, судорожными, словно за каждым углом уже поджидал санитар с шприцом размером с гарпун.

Через пять минут на середине комнаты выросла куча вещей, по структуре напоминающая отчаянный протест против реальности.

Фен для волос – обязательно. Без фена человек не человек. Пакетик земли для цветов – вдруг пригодится на случай похорон самой себя в экстренном порядке. Старая вобла – потому что еда нужна всегда. Даже после утилизации. Тёплый свитер с оленями – как талисман на выживание в условиях катастрофы. Три правых ботинка разных размеров – ну а вдруг?

Всё происходящее обретало свою собственную сумасшедшую логику. Валя металась по квартире, запихивая в сумку какие—то журналы пятилетней давности, таблетку от головной боли, кроссовки без шнурков, зарядку от утюга и бутылку средства для мытья полов.

Кляпа, наблюдавшая за этим хаосом изнутри, наконец не выдержала:

– Может, ты ещё и туалетную бумагу захватишь? Или ты планируешь обороняться феном и сушёной воблой?

Валя, держа в руках старую скалку, огрызнулась так, что любая бабка у подъезда одобрительно кивнула бы:

– Ты бы лучше молчала, знаток эвакуаций! Где твои инструкции по выживанию, а?! Где твой план «Б»?! Где твой чёртов спасательный модуль?!

Кляпа всхлипнула от смеха.

– Земля для цветов, Валечка! Это особенно трогательно. Если что, мы с тобой украсим свои могилки прямо на месте крушения!

На мгновение Валентина замерла, глядя на пакет с чёрной землёй в руках. Она действительно подумала: не выбрасывать же, в самом деле. Вдруг, когда их утилизируют, земля понадобится, чтобы сделать… что? Надгробие? Цветочный ларёк для мертвецов? Мини—грядку для выращивания надежды?

Судорожно схватив ещё пару пакетов – один с макаронами, другой с луковицами тюльпанов – Валя зашнуровала сумку, которая теперь напоминала раздутого удава на грани разрыва, и стала судорожно натягивать кроссовки на босые ноги. Нижнее бельё, паспорт, деньги – всё осталось где—то за гранью сознания, засыпанное грудами спасительной чепухи.

На секунду Валентина остановилась. Посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела женщина с растрёпанными волосами, горящими глазами и сумкой, в которой, казалось, можно было найти ответы на все вопросы Вселенной, кроме одного: а зачем всё это?

Кляпа, всё ещё фыркая, будто подавляя смех, прошептала:

– Может, ещё поварёшку прихватишь? Для дипломатических переговоров с Жукой…

Валя, не раздумывая, сорвала с кухни поварёшку и запихнула в карман куртки.

На этом подготовка к великому бегству была завершена. Всё было готово: сушёная вобла для отвлечения врага, земля для символического сопротивления, фен для психологического давления. Только план оставался смутным, как метеорологический прогноз на следующий апокалипсис.

Оставалось только одно: бежать. И молиться всем богам, включая древнего бога воблы, чтобы Жука наткнулась на кого—нибудь другого раньше, чем на неё.

Валя натянула куртку, которая сидела на ней, как бронежилет на престарелом колобке, и, оглянувшись в последний раз на родную квартиру, торжественно подумала: «Прощай, разум. Прощай, паспорт. Прощай, стабильная жизнь. Привет, Великие Приключения Во Имя Выживания!»

С этими мыслями она распахнула дверь и вылетела в подъезд, уронив по пути фен и чуть не поскользнувшись на собственном пакете с землёй.

На улице моросил противный дождик, тот самый, что всегда сопровождает все великие катастрофы личного масштаба. Валентина, сжимая в одной руке сумку, а в другой фен, как оружие ближнего боя, мчалась к офису, словно грабитель на сдачу в полицию.

В голове звенело: «Отпуск за свой счёт. Немедленно. Иначе смерть. Или что похуже». Фонтанируя страхом и остатками здравого смысла, Валя ворвалась в здание, где всё ещё пахло прошлогодними корпоративами и безнадёжной тоской по пятничным премиям.

Коридоры встретили её недоверчивыми взглядами офисного племени. Казалось, каждый тут был готов первым схватить дубину корпоративной этики и вогнать беглянку обратно в серые рамки нормы. Но времени оглядываться не было. Валя решительно продиралась к отделу кадров, словно полчища тараканов за ошметками колбасы.

И тут дорогу ей перегородил Сергей Валентинович.

На его лице расцвела такая улыбка, какой обычно улыбаются святые на фресках, когда у них отваливаются руки и головы, но им всё ещё велено изображать благодать. В руках начальник держал букет роз, собранный, судя по виду, в спешке у ближайшего цветочного ларька, где цветы обычно имели один вид: «Мы уже почти мертвы, но верим в чудо!»

– Валентиночка, солнышко, – промурлыкал он, расставляя руки в объятия, которые в мире здравого смысла считались бы преступлением против личного пространства. – У меня тут идея… Деловой выезд… Корпоративный тимбилдинг… ну и… немного… интимного сплочения…

Валя в ужасе отшатнулась, зацепив сумкой настенную доску объявлений. На доске висели пожелтевшие инструкции о пожарной безопасности и единственный свежий приказ: «Повысить корпоративный дух путём увеличения количества улыбок». Валя подозревала, что именно так Сергей Валентинович объяснял себе свои поползновения, особенно после тех безумств, что она и он вытворяли в Суздале.

Фен в её руке дрожащими пальцами нацелился прямо в живот начальника, как последний довод разума против идиотизма власти.

– Валентиночка, – шептал он, наступая, как медведь на пасеку, – давай вместе перезимуем этот стресс… где—нибудь в Подмосковье… с банькой… массажем… медом…

На секунду Валя замерла. Потом развернулась, будто на параде психбольных, и с отчаянным «Ха!» в голосе рванула вперёд, обдав Сергея Валентиновича потоками воздуха от шлёпающих по полу ботинок.

Следующей преградой на пути к заветному заявлению стал Ваня, их вечный айтишник, типичный представитель редкого подвида «ботан—отшельник с добрыми глазами». Раньше Валя считала его безопасным: не такой и есть не такой, валяется под столами с кабелями, флирта не понимает. Мирная тушка.

Но не в этот раз.

Ваня, заметив её бегство, вдруг выбежал навстречу с таким выражением лица, словно он наконец решил признаться в любви к своему кактусу, но по ошибке выбрал Валентину.

– Валя! – выкрикнул он, хватая её за локоть. – Я должен сказать тебе правду!

Валя, готовая применить фен в качестве кастета, остановилась.

– Я… я не совсем сторонник привычных схем! – выпалил Ваня, краснея, словно пожарная машина, опрокинутая в бассейн.

Валя моргнула.

Ваня вдохнул поглубже:

– Я человек… разносторонних привязанностей. Понимаешь? Просто ты была недостаточно… убедительной…

Он затравленно опустил глаза, будто извиняясь за всю мужскую половину человечества.

Валя на мгновение задумалась: сбить его феном или заплакать от безысходности. Выбрала третий путь – короткий нервный смешок, после которого прорывалась дальше сквозь коридоры, где воздух казался густым от офисной тоски и обидных шуток про гендерные ориентации.

Ещё два поворота – и наконец бухгалтерия. В обычные дни это был унылый улей с жужжанием калькуляторов и запахом кофе трёхдневной давности. Сегодня же бухгалтерия превратилась в трибунал.

Валя только переступила порог, как на неё обрушился коллективный крик:

– Вот она!

– Порча коллектива!

– Сексуальная агрессия в чистом виде!

– Психосексуальное домогательство на рабочем месте!

Тут же в ход пошли пальцы, как на параде обвинителей. Каждая бухгалтерша, с выражением жертвы древнего инквизитора, ткнула в Валю указательным пальцем, как в ведьму на рыночной площади.

Особенно рьяно выступала тётка в сиреневом костюме с пуговицами в виде черепов – Людмила Петровна, главный носитель офисных сплетен и почётный лауреат конкурса «Кому бы пожаловаться на жизнь».

– Мы подадим в суд! – визжала она, сотрясая воздух своей вечной тетрадкой для записей грехов окружающих. – За моральный ущерб и порчу семейных ценностей! Наша Мариночка после вашего последнего похода на собрание написала заявление на развод, а наша Тамарочка… Тамарочка начала носить юбки выше колен!

Тамарочка в углу заулыбалась так, будто наконец—то вспомнила, зачем живёт.

Валя, чувствуя, как за спиной уже сгущается стая судебных исков, бросилась в кабинет отдела кадров. Там, с трудом отбиваясь от крючкотворных формальностей, она схватила бланк заявления об отпуске.

Рука дрожала, как у хирурга в первом классе школы магии. Буквы прыгали, шевелились, складывались в слова «спасите» и «прощайте, нормальная жизнь». Но заявление было подписано.

Выбегая обратно в коридор, Валя, не оборачиваясь, выкрикнула:

– Это вселенский заговор! Мы все под контролем тайной миссии Кремля! Спасайтесь, пока не поздно!

В этот момент даже кофемашина, кажется, плюнула в свой собственный поддон от ужаса.

Скорости, с которой Валентина преодолела последние метры до выхода, мог бы позавидовать гепард на стероидах. Фен, болтающийся на ремне сумки, бил её по боку в такт сердцебиению, а в голове билось только одно: «Выжить. И желательно без лишних диагнозов».

На улице воздух показался ей чистым и свежим, как дыхание свободы. Или как предсмертный хрип того, кто уже осознал масштаб бедствия.

Снаружи хлестал дождь, который превратил асфальт в нескончаемое зеркало страданий. Валентина, зажав заявление в потной ладони и ощущая, как внутри неё бьётся маленький барабанщик паники, вытащила телефон и дрожащими пальцами вызвала такси через приложение.

Вызов приняли почти мгновенно. На экране высветилось: «Ваш водитель – Виктор. Опытный. Доверенный. Любит общаться». В тот момент фраза «любит общаться» не вызвала у Вали никаких подозрений. Как говорится, человек в отчаянии способен довериться даже маньяку с визиткой "специалист по комфортной эвакуации душ".

Через три минуты возле неё затормозил новенький, но странно замызганный «Рено Логан», с вечно мигающим сигналом на приборной панели и запахом влажных ковриков, будто машина пережила несколько потопов подряд.

Виктор оказался мужиком лет под шестьдесят, с лицом, на котором судьба вырезала целую сагу о тяжёлой жизни, полном разочарований, заговоров и походов за самогоном. Глаза – блестящие, острые, как ножи в колбасном отделе советского гастронома. Шея спрятана в свитер цвета «пыль войны», над которым торчал подбородок, полный тайных знаний.

– Садись, деточка, – прогремел Виктор голосом человека, который трижды участвовал в штурме Зимнего, дважды выдуманно.

Валя забралась на заднее сиденье, пытаясь не касаться ничего руками. Сумка с феном и воблой тяжело шмякнулась рядом, как последний чемодан без ручки надежды.

Машина дёрнулась вперёд так резко, что Валю вжало в спинку сиденья, где, судя по всему, застряли воспоминания предыдущих пассажиров. Едва они выехали за пределы города, Виктор начал говорить.

– Ты, девочка, в курсе, что Москву уже давно захватили рептилоиды? – спросил он с той интонацией, с какой обычно интересуются: «Вы будете кофе или чай?»

Валя, не зная, что ответить, промычала что—то неопределённое, надеясь, что разговор сойдёт на нет. Надежда была напрасной.

– Они всё контролируют, – заговорщически продолжал Виктор, не сводя глаз с дороги и одновременно крестясь так быстро, что его рука размывалась в воздухе, словно пропеллер. – Банки, школы, ЗАГСы, почту России! Я их вижу. Вот вчера один билет мне пробивал – шипел под нос! Шипел, деточка!

Валя зажала сумку покрепче и молилась, чтобы Виктор хоть иногда смотрел на дорогу.

– Понимаешь, девонька, – возбуждённо продолжал он, нажимая на газ при каждом особо важном слове, – они маскируются под людей! Под судей, врачей, стюардесс… и… – тут он зловеще понизил голос, – особенно под женщин за сорок пять!

Валя, чувствуя, как волосы шевелятся на затылке, осторожно спросила:

– А как их отличить?

– По глазам! – Виктор влепил ладонь в рулевое колесо так, что машина подскочила. – В глазах у них тоска по родной болотистой планете! А ещё – свеклу не едят!

Эта последняя деталь окончательно выбила Валю из колеи. Она невольно подумала о свекле в родительском холодильнике и на секунду почувствовала себя не такой уж и чужой среди рептилий.

Когда машина въехала на мокрую загородную трассу, Валя решилась рассказать о своей проблеме. Голос был сбивчивым, фразы путались, мысли натыкались друг на друга, как пьяные соседи в тесной кухне.

– Видите ли… за мной охотится… эм… женщина… ну, не совсем женщина… Жука… Она контролёр. Очень строгая. И… эм… она хочет меня… утилизировать…

На последних словах Виктор перекрестился настолько яростно, что в машине зазвенели все стеклянные предметы, включая пустую банку из—под огурцов, катившуюся под сиденьем.

– Жука? – прошипел он. – Жука?!

– Да, – прошептала Валя, не понимая, откуда он знает.

– Это моя бывшая тёща! – выдохнул Виктор с выражением человека, внезапно встретившего на улице своего школьного обидчика. – Она не человек! Она… это… существо! Я давно знал! Я всё знал!

Он затряс головой так, что машина опасно закачалась на мокрой трассе.

– Девочка, спасайся! Они тебя не пощадят! Я—то спасся, когда притворился мёртвым на даче в Мытищах! А ты как?! Где твоя защита?!

Валя, охваченная паникой, закричала:

– Остановите машину!

Виктор, не задавая лишних вопросов, вжал тормоз с такой силой, что авто встало поперёк обочины, как последний бастион безумия.

Не дожидаясь полного остановки, Валентина вылетела из машины, как пробка из бутылки дешёвого шампанского. Сумка вывернулась наизнанку, фен с жалобным скрипом шлёпнулся в лужу, вобла катапультировалась в придорожные кусты, где, возможно, обрела свой последний дом.

Виктор высунулся из окна и, перекрестив Валю на прощание, крикнул:

– Беги, девонька! Они уже близко!

На обочине трассы, под дождём, среди пахнущей асфальтом тоски и потерянной воблы, Валентина стояла, тяжело дыша. В голове шумело: возможно, от страха, возможно, от того, что мозг уже начал отключаться, как телефон при минус десяти.

Сзади, в исчезающей кляксе фар, «Рено» давала задний ход, словно сама боялась оставлять на трассе свои следы. Виктор больше не выглядывал – видно, молился или составлял новый манифест о вторжении рептилоидов.

Валя вытерла лицо рукавом, сделала глубокий вдох и подумала, что хуже быть уже не может.

Кое—как, на попутках, Валентина добралась до санатория, который торжественно возвышался на фоне серого, злобного неба, словно монумент упущенным надеждам и просроченным путёвкам. Над входом висела облупленная табличка с названием, где буквы «Душевный покой» смотрелись особенно издевательски.

На проходной её встретил охранник. Пожилой, вечно пьяный, как майский жук в сентябре, и настолько подозрительный, что при каждом шорохе он хватался за живот, будто там у него был тайный сейф с последними остатками совести. Из—за небрежно застёгнутой формы и перекошенной фуражки он походил не на стража порядка, а на человека, который проспал три войны и теперь пытался наверстать упущенное за счёт случайных прохожих.

Он вскинул мутный взгляд на Валю и сразу нахмурился.

– Ты кто? – спросил он голосом, которым обычно выговаривают особо хитрым жукам под плинтусом.

Валя попыталась выдать наилучшую версию себя – скромную, потерянную, максимально неопасную. Сжала сумку обеими руками, как крестьянин на допросе инквизиции, и робко протянула наспех купленную в туристическом киоске путёвку в санаторий.

Охранник склонился над бумагой, шевеля губами при чтении, словно пытался справиться с диктантом вселенского масштаба.

– Журналистка? – выдохнул он наконец. – Или террористка?

Искреннее недоумение Вали он воспринял как признание вины. Порывшись в ящике стола, где среди макулатуры, обгрызанных карандашей и странных фантиков нашёлся старенький мобильник с облезлым корпусом, он набрал номер дежурной части.

– Тут… – важно начал он в трубку, – объект сомнительный… землю с собой таскает… возможно, прикрытие… возможно, диверсия…

В этот момент судьба, известная своей любовью к фарсу, вмешалась. Валентина уронила сумку, и из неё вывалился пакетик земли для цветов, аккурат к ногам охранника. Влага, грязь и дорожная пыль слились в одну трагикомическую кучу.

Охранник вытянул шею, глядя на пакетик, потом на Валю, потом опять на пакетик.

– Героин, – торжественно объявил он и, не дожидаясь ответа, снова заговорил в трубку: – Повторяю, героин! Много! Прям у ног валяется!

В этот момент Кляпа вырвалась в голове Валентины, хихикнув:

– Смотри—смотри, Валюша, наше девственное садоводство считают наркотой! Ещё чуть—чуть, и мы будем торговать любовью в кабинете у начальника охраны, с паспортом на имя Сумасшедшая Садовница.

Но закончить доклад не успел: дремота, накопленная за смену, накрыла его с такой силой, что трубка вывалилась из руки, а сам он осел в кресле, храпя так, будто лично выдыхал всю боль Родины.

Валя, как персонаж старого немого фильма, замерла на месте. Потом медленно, на цыпочках, обошла засыпающего охранника и проскользнула за проходную.

На ресепшене, в уютной зоне, пахнущей старым кафелем и полиролью для мебели, её встретила администраторша – женщина неопределённого возраста с лицом профессионального следователя НКВД и голосом автоматной очереди.

– Документы! – рявкнула она так, что из—под пола поднялось облачко пыли.

Валя, чувствуя, как внутренности сжимаются в узел, попыталась объяснить, что документы остались в офисе, а заявление есть. Администраторша прищурилась, будто смотрела сквозь Валю, в её тёмное советское прошлое.

– Имя, фамилия? – бесстрастно потребовала она.

– Кляпова… то есть Проскурина… Валя… Павловна, – выпалила Валя, спотыкаясь на каждом слове.

В этот момент Кляпа застенчиво хихикнула у неё в голове и ядовито протянула:

– Кляпова—Проскурина… Что за несчастная фигня? Завтра на завтрак нас с тобой по этой фамилии перепутают с двумя батальонами развратных консультантов по интимным вопросам. Подпишись ещё Грудина Рассветная, тогда точно опередим группу зожниц из крыла героинь по правому коридору.

Администраторша скривилась, записала что—то в журнал и, не выказывая ни тени сомнения, протянула ей ключ.

– Номер сорок два. Соседка у вас – гадалка с амнезией. Но она безопасная. Если, конечно, у вас с собой нет кошек.

В этот момент Кляпа, в Валиной голове, язвительно хихикнула:

– Прекрасно, Валюша. Сейчас ты окажешься в одной комнате с ведьмой, у которой всё, конечно, забыто, но руки—то помнят. Угостит тебя не кашкой, а каким—нибудь ведьминым "особым супчиком". Вздохни, Валюша. Ты всё ещё веришь, что приехала лечить нервы, а не заниматься духовным самоудовлетворением?

Валентина взяла ключ двумя пальцами, будто он был куском радиоактивного мусора, и двинулась дальше по коридору, который пах плесенью, валерьянкой и плохо замазанными грехами.

Желая смыть с себя хоть часть дня, который с каждой минутой всё больше напоминал хождение по минному полю в ластах, Валя направилась в санаторную ванную комнату.

Помещение встретило её влажным духом и звуком плескающейся воды, словно где—то неподалёку невидимые русалки дрались за ведро с шампунем.

В углу, склонившись над шваброй, стояла уборщица. На вид ей было лет под шестьдесят, с натянутой до невозможности причёской и руками, которые явно знали, как выжимать не только тряпки. На шее у неё чёрной строчкой красовалась татуировка: «Не верь, не бойся, не убирай».

Женщина оторвалась от работы и смерила Валю тяжёлым взглядом, от которого хотелось сразу сдаться и подписать все явки с повинной.

– Ванну выбираешь, деточка? – хрипло спросила она, перекатывая тряпку по кафелю с такой яростью, как будто пыталась стереть следы неудавшегося ритуала.

Валя кивнула, чувствуя себя кроликом в змеиных объятиях.

– Правильно, – одобрила уборщица, сплёвывая в сторону. – Тут вчера директор лечился. Говорят, его ванна «вылечила» так, что до сих пор откачать не могут…

У Вали по спине пробежали мурашки размером с доброго суслика. Она осторожно осведомилась:

– А где тут… ну… почище?

Зинаида задумчиво потерла подбородок костяшками пальцев, словно вычищала из памяти самые жёсткие страницы автобиографии.

– В психушке, – наконец сказала она с глубокой уверенностью. – Там чисто. Там люди тихие, не сорят.

Валя кивнула, решив, что в этом мире санитарной логики больше не существует, а если и существует, то точно обходит это место стороной.

Санаторные коридоры петляли, словно нарочно созданные для того, чтобы окончательно сбить человека с пути, отправив его в объятия к тем, кого он в здравом уме старался бы избегать. Валентина, бредущая по этим лабиринтам без особой цели и ориентира, вдруг заметила приоткрытую дверь. Над ней висела аккуратная табличка с надписью: "Практическая секс—терапия чувственного освобождения".

Никаких красных флагов. Никаких неприличных слов. Всё выглядело вполне прилично, почти скучно, как объявление о бесплатной вакцинации от гриппа. Из—за двери доносились странные звуки: тихие стоны, мягкие шорохи, приглушённые смешки.

Любопытство оказалось сильнее осторожности. Валя осторожно заглянула внутрь.

Помещение оказалось просторным, устланным ковриками, на которых в полукруге сидели женщины. Лет от пятидесяти до семидесяти, если верить внешности. У каждой на лице застыло блаженное выражение, словно они только что услышали, что в столовой подают двойную порцию компота.

На стенах висели мотивационные плакаты: "Тело – твой храм", "Открой чакры любви", "Ласка – твой путь к свободе". Картинки сопровождались не менее абсурдными иллюстрациями: полуобнажённые старушки обнимали деревья, трогали лепестки и пели песенки, похожие на гимны потерянным органам или всему здоровью.

В центре комнаты восседала странная особа – ведущая. В лосинах цвета баклажана, с обручем на голове, который придавал ей сходство с плохо воспитанной нимфой или с дрессированным хорьком из самодельного цирка.

Она хлопнула в ладоши, и сидящие вокруг женщины начали синхронно обнимать сами себя, медленно поглаживая плечи, издавая томные стоны, от которых у Валентины волосы на затылке начали вставать дыбом.

Движения женщин были плавными, текучими, но в них было что—то пугающее. Как будто каждая представляла себе кого—то другого, а не своё собственное тело. Практическая часть "освобождения" выглядела, скорее, как странный ритуал для вызова диких духов похоти, чем как сеанс терапии.

Валя сделала шаг назад, надеясь улизнуть незамеченной, но тут сумка зацепилась за дверную ручку. Громкий хлопок эхом пронёсся по комнате.

Ведущая мгновенно насторожилась. Её глаза вспыхнули радостным огнём.

– Вот и новая душа! – воскликнула она, пружинисто подскочив со своего коврика. – Давайте поприветствуем её практикой телесного принятия!

Не успела Валя толком осознать, что происходит, как десяток бабушек вскочили с мест и с криками радости ринулись к ней.

Сначала её обняли с одной стороны, потом с другой. Кто—то теребил её волосы, кто—то шлёпал по спине, кто—то, возможно, попытался пощекотать подмышку. Валя пробовала сопротивляться, но это было похоже на попытку вырваться из липкой паутины: каждое движение только сильнее запутывало её в чужих руках и мягких объятиях.

– Пошлите любовь друг другу! – торжественно провозгласила ведущая, сложив руки на груди. – Исцелите боль через тактильное единение!

Женщины, не дожидаясь дополнительной команды, начали медленно покачиваться взад—вперёд, обмениваясь шепотом:

– Любовь… любовь… любовь…

Валя, стиснутая кольцом женских тел, слышала каждый их тяжёлый выдох, чувствовала каждый влажный шёпоток, в котором переплетались фанатизм и зловещая забота.

Кто—то неожиданно ухватил её за поясницу. Кто—то другой, с фанатичной нежностью, тёрся щекой о её плечо. Валя с ужасом осознала, что в глазах некоторых дам горит настоящий религиозный экстаз.

– Откройся, сестричка! – шептал ей кто—то прямо в ухо. – Твоё тело плачет от одиночества!

На этих словах внутри Валентины что—то надломилось. Она рванулась вперёд, расталкивая на своём пути переполненных любовью женщин, выбила плечом дверь и вылетела в коридор так, как будто за ней гналась вся палата номер шесть в полном составе.

Сзади донёсся коллективный вопль:

– Вернись! Мы ещё не открыли тебе чакру блаженства!

И почти сразу же, как ядро из мегафона, прокатился вслед голос ведущей:

– А теперь переходим к коллективной мастурбации!

Валя, поскользнувшись на мокром кафеле, чудом удержалась на ногах и неслась дальше, не разбирая дороги, обгоняя сама себя, мечтая только об одном – добраться до какой—нибудь тихой и безопасной комнаты. Или хотя бы до ближайшей люстры, на которой можно было бы повиснуть в знак капитуляции.

И тут в голове раздался хриплый, сдавленный от смеха голос Кляпы:

– Вот оно, Валюша! Твой путь к просветлению: через бабушек, сопли и обнимашки на коврике для йоги! Следующий шаг – групповая мастурбация под восточные мантры. А потом нас всех занесут в летопись «Самых горячих старческих оргий Подмосковья»!

Валя зажмурилась, продолжая бежать, пока коридоры не начали сливаться перед глазами в одну сплошную серую полосу.

Где—то в недрах санатория эхом разносились стоны, призывы к любви и оптимистичные обещания духовного пробуждения. А Валя знала одно: её нервная система в этот вечер установила новый мировой рекорд по ускоренному старению.

Коридоры санатория, извивавшиеся в бесконечных петлях тревоги и запаха хлорки, наконец вывели Валентину к маленькому, тускло освещённому кафе на первом этаже.

Вывеска над входом гласила: «Кафе "Вдохновение"», но вдохновляло оно разве что на философские размышления о бренности бытия и о качестве муниципальных ремонтов.

Внутри царил полумрак, сквозь который едва пробивались тусклые лампы с облупленными абажурами. За пластиковыми столами сидели единичные посетители: женщины в халатах, мрачно ковыряющие крошечные кусочки торта, и несколько мужчин в спортивных штанах, чокающихся стаканами минералки так, как будто в них плескался коньяк шестьдесят седьмого года.

Валя тихо присела за самый дальний столик, мечтая стать частью интерьера: чем—то вроде стула или, на худой конец, забытой в углу швабры. Но судьба, облачённая в сальный пуховик и пахнущая табачной гнилью, уже шла к ней.

Среднего роста, средней комплекции, средних амбиций мужчина лет сорока пяти уверенно уселся напротив, громыхнув креслом, как штурмовая группа в кино про диверсантов.

– Привет, красотка! – прошипел он, демонстрируя обаяние, которым можно было бы успешно отгонять крыс на складе.

Валя медленно подняла взгляд. Незнакомец улыбался так, словно одновременно варил щи в голове и пытался телепатически расплавить ей пуговицы на блузке.

– Семён, – представился он, театрально прижав ладонь к груди, – миллионер без миллиона, секс—символ без секса, гений без признания.

Он сказал это с такой гордостью, что на мгновение Валя даже задумалась: возможно, перед ней действительно стоит великий человек, который просто случайно перепутал вселенную.

Семён, не теряя времени, выудил из сахарницы пакетик с сахаром и продемонстрировал свой коронный номер: завязывание бантика языком.

Процесс занял целую вечность. Пакетик скользил, прилипал, выпадал, но, наконец, после обильного слюноотделения и многократного сосредоточенного сопения, на свет появился жалкий комок, отдалённо напоминающий бантик, переживший три наводнения и одно землетрясение.

– Видела? – гордо спросил Семён, демонстрируя своё творение. – Это говорит о многом.

Валя онемела. В какой именно области говорит о многом эта странная демонстрация – оставалось загадкой.

И в этот момент, когда мозг Валентины ещё колебался между бегством и комой, в её голове раздался крик Кляпы, настолько громкий, что Валя чуть не опрокинула стул.

– Валюша! Он наше спасение! – орала Кляпа. – Соглашайся, пока я не согласилась за тебя! Если сейчас упустишь – потом будешь в пансионате с гадалкой шептать мантры на свои трусы!

Валя замерла. Сердце глухо колотилось где—то в районе желудка.

Семён, заметив её замешательство, улыбнулся ещё шире, если это вообще было возможно без хирургического вмешательства.

– Пошли ко мне в номер, – доверительно прошептал он, – обсудим чакры… и сахарные бантики…

Кляпа внутри завыла, затоптав последние островки разума в голове Вали:

– Валюша! Спасение пахнет потом и отчаянием, но оно всё равно спасение! Двигай булками! Или я двину их за тебя!

Валя, прекрасно понимая, что выбора у неё нет, как нет его у мухи, застрявшей в варенье, медленно кивнула.

– Ладно, – прохрипела она, как человек, который только что подписал контракт на продажу души за полтора просроченных печенья.

Глаза Семёна загорелись. Он вскочил, схватил Валю за руку и потащил её к выходу с той же решимостью, с какой моряк тащит спасательный круг к дырявому плоту.

По пути он ещё дважды споткнулся о собственные ноги, трижды улыбнулся всем встречным и шепнул Вале на ухо что—то про совместное развитие "внутреннего цветка страсти", но Валентина уже почти ничего не слышала.

В её голове гремела фанфара Кляпы:

– Вот оно, Валюша! Мы почти спаслись! Главное – не передумать до двери! А если передумаешь – я тебе лично устрою групповую секс—терапию с бабушками из комнаты освобождения!

Валя, полузакрытыми глазами и полупарализованной волей, шла к номеру Семёна, понимая только одно: впереди её ждёт или свобода, или окончательное и бесповоротное душевное расстройство. На этом безумный марш—броска к спасению временно завершался.

Дорога до номера прошла в тумане, где реальность утратила чёткость, а здравый смысл окончательно захлебнулся в суете и липком предчувствии надвигающейся катастрофы. Валентина шла, как под гипнозом, ведомая странным полубожественным существом, назвавшим себя миллионером без миллиона, и внутри слышала только клокочущие визги Кляпы, которые обещали спасение и судорожное освобождение от угрозы утилизации.

Когда дверь номера захлопнулась за их спинами, Семён действовал без промедлений, словно генерал, получивший приказ начать штурм.

Он радостно хлопнул в ладоши, откинулся на кровать с пружиной, которая от этого предательски заскрипела, и, не теряя времени, ловко подскочил к Вале.

– Ну что, моя чакра, – довольно промурлыкал он, оглядывая Валю как новый и многообещающий участок пахоты, – начнём развязывать энергетические узлы.

С этими словами он неожиданно принялся расстёгивать её спортивный костюм, работая молнией с рвением санитарного техника, спасающего человечество от особо заразной инфекции.

Валя застыла. Пальцы Семёна были удивительно ловкими: верх костюма полетел на стул, словно сброшенная на волю цепь. Её лифчик, купленный в супермаркете вместе с пакетами для мусора, оказался следующей жертвой великой миссии освобождения.

Застёжка сопротивлялась недолго. Под натиском старых добрых ухищрений советских времен – сдвинуть, дёрнуть и молиться – лифчик пал.

Валя пискнула что—то невнятное, но это было воспринято Семёном как согласие на капитуляцию.

– Расслабься, – шептал он в такт скрипу кровати, – мы с тобой сливаемся в энергии космоса!

Не давая ей времени осознать происходящее, он приступил к трусикам. Те сопротивлялись чуть дольше, явно пытаясь спасти хозяйку, но в конце концов, с негромким хлопком, сдались и последовали за спортивным костюмом.

Валя стояла посреди номера, покрытая холодным потом и абсурдной реальностью, в одном праведном ужасе.

Семён же, вдохновлённый успехами, взялся за себя.

В следующую секунду он скинул спортивные штаны. Под ними обнаружились трусы в стиле позднего СССР: серые, из толстого хлопка, с ширинкой на пуговице и растянутой резинкой, которая смотрелась как опоздавший к развалу символ великой эпохи.

Почти торжественно он снял майку, показав бледную грудь, покрытую жидковатыми кудрями, и живот, по которому можно было изучать рельеф местности средней полосы России.

Он стоял посреди комнаты в своём нелепом величии, раскинув руки, как Спаситель в интерпретации советского завхоза.

– Видишь? – с гордостью в голосе спросил Семён, покачиваясь на слегка подкашивающихся ногах. – Всё настоящее. Ни грамма фотошопа.

Валя закатила глаза. Внутри головы Кляпа уже истерически хохотала.

– Валюша, – завывала она так, что можно было подумать, будто прямо в мозгу завели газонокосилку, – если ты сейчас не притворишься счастливой женщиной, нас обеих запишут в списки пропавших без вести после неудачного любовного ритуала в санатории для пенсионеров!

Валя судорожно вздохнула. Она понимала, что отступать некуда: за дверью маячила безумная чакра любви, перед ней – Семён в трусах эпохи дефицита, а в голове – вопящая Кляпа, требующая продолжения банкета.

На этом драматическом моменте Валентина замерла, как перед прыжком в ледяную прорубь, надеясь только на то, что здравый смысл отключится окончательно и позволит ей пережить ещё одну порцию вселенского абсурда без особых психологических травм.

Номер, тускло освещённый и пропитанный запахом старых обоев и дешёвого дезодоранта, застыл в напряжённой тишине, нарушаемой только скрипом пружины под кроватью и прерывистым дыханием двух существ, готовых пересечь границу безумия.

Семён, вдохновлённый своей собственной важностью и трепещущим моментом, подошёл ближе. Его руки, тёплые и чуть шершавые, коснулись плеч Валентины с той неловкой нежностью, с какой школьник гладит котёнка, боясь одновременно его повредить и обидеть.

Она стояла, не двигаясь, ощущая, как его ладони скользят вниз, обнимая её спину, словно он пытался запомнить каждую линию её тела, втисать в память её живое, пульсирующее тепло.

Между ними повисло нечто густое и странное – смесь страха, комичности и острой, почти пьянящей нежности.

Он, не выпуская её из объятий, осторожно подвёл Валентину к кровати. Кровать, скрипнув наподобие старого дверного засова, послушно приняла их обоих.

Семён лёг рядом, ещё мгновение всматриваясь в её лицо, словно проверяя, не передумала ли она, и только потом, тяжело вздохнув, Валентина ощутила, как он в неё вошёл – мягко, уверенно, с той трогательной неторопливостью, которая говорила о редком для их века умении ценить сам процесс.

Кровати под ними заскрипела так жалобно, будто тоже понимала всю абсурдность происходящего, но решила не мешать.

В начале всё было предсказуемо: миссионерская поза, та самая классика, которая в их исполнении выглядела одновременно трогательно и фарсово.

Семён нависал над Валей, дыша шумно и жарко, его лицо то приближалось, то отдалялось, напоминая солнце в мутных очках, которое упорно пыталось пробиться сквозь облака.

Он двигался с серьёзностью космонавта, впервые стыкующегося с орбитальной станцией.

– Ой, Валюша, какая ты у меня, – шептал он между толчками, – как вторая пенсия: редкая, желанная и всегда в тему…

Валя, потерявшая способность к аналитическому мышлению, только судорожно цеплялась за его плечи, чувствуя, как внизу живота рождается медленное, жаркое нарастание удовольствия.

В голове Кляпа, разогнавшись до предельной скорости, визжала:

– Валюша, держись! Мы тут не только нервы лечим – мы тут сейчас в Книгу Рекордов по народной медицине попадём!

Когда темп сменился, Семён осторожно развернул Валентину, мягко опустил её на четвереньки, Валя едва не захохотала от абсурда момента.

Они стояли на четвереньках, пошатываясь, как два участника конкурса «Кто дольше продержится на фитболе без подготовки».

Семён, не смущаясь ни на секунду, выдал:

– Так, девонька, сейчас будет техника страстной лягушки! Главное – дышать и верить в победу!

Кляпа, задорно захихикав у Валентины в голове, ядовито протянула: – Валюша, дыши—дыши, это же не просто лягушка, это целый фестиваль похоти! Сейчас ты, как честная фермерша, перейдёшь на новую позицию: выращивать урожай счастья прямо на кроватных грядках! Давай, задери—ка хвостик, моя страстная редиска!

И снова движения, снова медленные перекаты тел, снова запах их кожи, соли, надежд и чего—то очень живого.

Валя ощущала его ладони на своих бёдрах, его жар, его рваное дыхание на шее. Она чувствовала, как с каждым движением стягиваются незримые нити между ними – глупые, неловкие, смешные, но такие настоящие.

Оргазм накрывал её постепенно: сначала лёгкой дрожью в ногах, потом вибрацией в пояснице, потом оглушительным ударом удовольствия, заставившим её закусить губу, чтобы не закричать слишком громко.

Кляпа орала что—то восторженное про бесплатный аттракцион для нервной системы, но Валя уже не слышала слов – только ритм, только тепло, только себя.

Семён тем временем, потный, сияющий гордостью, как дитя на утреннике, ухмылялся:

– Давай, Валюша, сейчас боковую чакру активируем!

И ловко уложил её набок.

Они слились в едином сплетении рук и ног: его грудь прижималась к её спине, его дыхание горячими порывами обжигало ухо. Валентина чувствовала, как его рука скользит вдоль её талии, как его бедро прижимается к её бедру, как их тела находят свой общий ритм, свой общий такт, будто в этом хаосе наконец родилась гармония.

В какой—то момент она потеряла контроль полностью.

Оргазм накрыл её, как лавина, размазывая границы времени, пространства и её собственной личности. Она дрожала, стискивая простыню в кулаках, растворяясь в белом шуме собственного восторга.

В ту же секунду, когда её сознание вспыхнуло и померкло в ослепительном блаженстве, Семён простонал что—то нечленораздельное и обессиленно прижался к её спине.

Их стоны, слившиеся в одном странном аккорде – тяжёлом, натужном, почти победном – наполнили номер странным, неестественно торжественным эхом.

Пружины кровати издевательски хрюкнули в такт последнему спазму их вздохов.

Кляпа, захлёбываясь смехом и счастьем, выдохнула у неё в голове:

– Валюша… Ты даже не представляешь, что мы только что натворили… Если нас теперь не заберут в Рай под белую простыню – я лично требую компенсацию в виде месячного абонемента на твоё тело!

Валя шла по коридору, цепляя подошвами липкий линолеум, который под ногами звенел, будто натянутая нервами кожа. После испытаний в компании Семёна её ноги дрожали, мысли прыгали, а душа выглядела как истерзанный коврик у входа в общественный туалет.

Вернувшись к своему номеру, она только мечтала о простом: закрыться изнутри, сесть на кровать, завернуться в одеяло и вытащить из головы Кляпу, как занозу.

Но открыв дверь, Валя замерла на пороге. В центре комнаты стоял человек.

Вернее, фигура, облачённая в серо—зелёный комбинезон с надписью на спине «Санаторий. Отдел особой обработки», с огромным баллоном за спиной и распылителем в руках, из которого вяло вытекала едкая вонь.

Лицо его скрывала маска с круглым фильтром, а глаза сверкали с такой тревожной осознанностью, что сразу становилось ясно: перед ней не обычный дезинсектор.

Это был человек, переживший встречи с тем, о чём нормальные люди предпочитали не говорить.

Фигура повернулась к Вале, щёлкнув вентилем на баллоне.

– Спокойно, гражданочка, – произнёс голос, сиплый, будто пропущенный через полтора литра креозота. – Спасаю вас. Очищаю территорию от сущностей.

Валя моргнула, но стояла молча.

– Они повсюду, – продолжил дезинсектор, подходя ближе. От него пахло чем—то средним между керосином, рыбой и детскими страхами. – В коридорах, в душевых, в ваших подушках…

Он доверительно понизил голос:

– В людях.

Рука Валентины невольно потянулась к дверной ручке.

– Вот недавно был случай, – оживился он, приняв театральную позу охотника на демонов. – Тётка обычная, приличная, в халатике, книжку в фойе читала… А внутри сидело… – он сделал паузу, шипя от важности момента, – что—то зелёное, дикое и похотливое!

Его глаза при этом засверкали так, что лампа на потолке будто моргнула от страха.

Валя медленно кивнула.

– Похотливое, – повторила она глухим голосом.

– Да, – с жаром подтвердил дезинсектор, – снаружи тётка, а внутри сущность! Руки тянет! Глаза блестят! Ноги сами пляшут!

Он потряс распылителем в воздухе, как факир погремушкой.

В голове у Валентины Кляпа уже задыхалась от смеха, истерично хрюкая и хлопая себя по воображаемым коленям.

Валя, не отводя глаз от фигуры в комбинезоне, медленно отступила за порог.

Мир за спиной казался одновременно более безопасным и гораздо более логичным, чем всё, что происходило в этом санатории последние сутки.

Улыбнувшись так, как улыбаются люди, увидевшие на детском празднике Человека—Паука в состоянии острого белого горячего, Валя тихо произнесла:

– Я верю.

И, прикрыв дверь, добавила уже сквозь щель:

– И дверь я закрою… для вашей же безопасности.

Дверь с лёгким щелчком встала на место, отсекая её от безумного визга распылителя и едва различимого бормотания о зелёных сущностях, захвативших санаторий.

Валя оперлась лбом о панель двери, выдыхая с такой усталостью, будто только что отбивалась от нашествия варёных осьминогов в музее восковых фигур.

Внутри головы Кляпа торжественно возвестила:

– Валюша, я тебя поздравляю! Теперь мы официально не просто пациентки санатория – мы его последний бастион разума! Всё остальное уже занято фейковыми санитарками, обкуренными бабушками и тараканами с лицензией на душу!

Валя, не в силах ответить, только улыбнулась. Она знала: впереди будет ещё хуже. И знала – останавливаться поздно.