Квартира Валентины напоминала убежище человека, у которого по плану стояла эвтаназия, но интернет продолжал работать. В комнате пахло пережаренным электричеством, потому что микроволновка давно не открывалась, а пыль на телевизоре уже могла подавать ходатайство о прописке. Она сидела на табуретке, не шевелясь, держа в руках чашку, как будто в ней хранилась последняя инструкция по спасению человечества. В чашке было ничего. Ни воды, ни чая, ни даже надежды. Просто идеальное отражение её текущего состояния.

Прошли сутки с момента, как Жука—Собчак сообщила, что тело Валентины может быть пущено на удобрения. С тех пор никто не входил, не звонил, не интересовался. Даже Кляпа замолчала – не ради драмы, а, скорее всего, потому что раздумывала, в каком отделе вселенской бюрократии быстрее оформляют утилизацию с бонусной переработкой.

Часы тикали с таким энтузиазмом, будто пытались смыться со стены, чтобы не видеть, чем это всё закончится.

Валентина сидела и ждала. Сама не знала чего: спасения, инсульта, звонка от тайного поклонника – в общем, чего угодно, кроме того, что должно было случиться.

Кляпа вышла на связь внезапно, без фанфар, как аудитор на корпоративе.

– Ну что, просидела? – спросила она голосом, в котором были смешаны усталость, презрение и лёгкий налёт ненависти ко всему, что шевелится без пользы. – Молодец. А теперь вставай.

– С какой стати? – хрипло ответила Валя, не отрывая взгляда от пустоты в чашке. – Я с этой табуретки уже сроднилась. Мы теперь одно юридическое лицо.

– А с планом ты сроднилась? – парировала Кляпа. – У нас минус девяносто два часа до конца. Или ты думаешь, что кто—то за тебя родит? Может, твоя мультиварка? У неё, кстати, хотя бы режим «подогрев» есть.

Валентина хотела что—то ответить, но язык был занят поддержанием слюноотделения. Мысли бегали кругами, как крысы на станции метро – вроде все куда—то спешат, но никто не уходит.

– У тебя план? – наконец выдавила она.

– Конечно, – отозвалась Кляпа с энтузиазмом сомнительного вида. – Мы запускаем «сексуальный будильник».

Валя повернула голову с такой скоростью, что шея треснула, как пакет с гречкой.

– Сексуальный… что?

– Будильник, Валюша. Таймер. Пинг. Протокол активации репродуктивного поля по случайному триггеру. Смысл прост: ты больше не контролируешь, когда тебе захочется. Всё будет внезапно, мощно и, как показывает практика, в самое неудобное время.

Валентина уставилась в стену. Та, как и положено хорошей стене, молчала.

– То есть… ты хочешь сказать, что я теперь – секс—граната?

– Ну, не прямо «секс». Скорее, «влажное возбуждение с задержкой реакции». Но да, механизм именно такой. В любой момент, в любом месте, по щелчку – бах! И ты снова готова зачать хотя бы кактус.

Валентина вдохнула. Медленно. Как при погружении в кипяток.

– А предупредить ты не могла?

– Предупреждение – это для слабых. Ты – наша последняя линия обороны. Надо учиться жить в условиях боевого тревожного состояния.

– Я работаю в офисе. Какого чёрта зачатие должно происходить по тревоге?

– Потому что твоя сексуальность в режиме ожидания даёт сбой. Я тебя уже не могу руками двигать – ты как гуталин на морозе. Нужен стимул.

Валентина замолчала. Где—то в душе скрипнуло кресло. Может, от ужаса. Может, от скуки. А может, это совесть пыталась сбежать из организма, но наткнулась на отчётность.

– А что будет, если это случится… ну… в людном месте? – осторожно спросила она.

– Валюша, у нас нет «если». У нас есть «когда». И «где». И оба эти пункта – вне зоны твоего влияния. Мы всё автоматизировали. Добро пожаловать в эру автозачатия.

– Это незаконно, – пробормотала она. – Наверное.

– У тебя нет больше законов. Только протокол и табличка с пометкой «объект под наблюдением».

На секунду повисла тишина. Даже холодильник затаился, будто боялся стать свидетелем нового витка сюжета.

– Значит, я просто… жду?

– Нет, ты живёшь. Как женщина. Как боец. Как фабрика эмоций на последнем издыхании. И, кстати, оденься. Если будильник сработает прямо сейчас, ты хотя бы не опозоришься в этом мешке из—под картошки, который ты называешь халатом.

Валентина медленно поднялась. Табуретка скрипнула, словно осознала, что теряет свою единственную клиентку.

– Скажи честно… – выдохнула она. – Мы с тобой умрём?

– Мы с тобой не умрём, Валюша. Мы либо зачнём, либо станем материалом для утепления космических сортиров. Выбор – за тобой.

Она пошла в ванную. Внутри гудело. Не как от простуды. Как от торжественной церемонии конца.

А будильник уже тикал. И, кажется, совсем скоро кто—то зазвонит. Не по телефону – по позору.

Универсам «Продукты+» встретил Валентину, как старенькая тётка на вахте: с натянутой вежливостью, за которой скрывалось явное подозрение. Воздух внутри стоял как в бане для пенсионеров – густой, душный, слегка мясной. Освещение мигало, как пьяный фонарщик на каникулах, и каждая тележка скрипела так, будто возила груз вины.

Валя взяла корзинку и пошла вдоль полок с видом человека, который ищет не йогурт, а хоть какой—то смысл. Сканировала ценники, как будто знала, что в одном из них скрыта инструкция к спасению. Но всё было напрасно. Даже скидка на гречку не внушала оптимизма.

Первая странность подкралась возле полки с сервелатом. Внезапно где—то внутри щёлкнуло – не громко, но с эффектом разрыва шаблона. Всё вокруг вдруг приобрело дополнительную плотность: воздух стал гуще, пальцы – влажнее, уши – краснее.

Внутри живота прокатился медленный, ленивый каток. Прямо под рёбрами. И оттуда – волной, вверх, как гейзер с похотью вместо воды. Валентина вздрогнула, дернулась, и с таким энтузиазмом схватилась за полку с колбасами, будто хотела не выбрать, а спастись от падения в ад.

– Пармезан… – выдавила она в пространство, но получился не голос, а звук, будто кто—то попытался петь через пылесос.

Ноги подкосились, спина выгнулась, лицо пошло пятнами. И не благородными – а такими, какими покрываются бананы за минуту до мусорного ведра. Губы сами начали кривиться в какую—то пародию на улыбку: нижняя дрожала, как желе на трамвае, верхняя пыталась сбежать на лоб. Взгляд стал влажным, стыдным, расползшимся. Один глаз косил в «акцию на лук», другой – в мир иной.

Плечи поплыли. Рука непроизвольно потянулась к голове, зачем—то поправить невидимую причёску. Шея поворачивалась с грацией сломанного зонтика. Спина при этом гнулась назад, как у человека, который одновременно страдает от судороги, эротического транса и желания исчезнуть.

– Всё хорошо… – прошептала Валентина с такой интонацией, как будто пыталась уговорить котлету не гореть.

Рядом уже начали оборачиваться. Бабушка с капустой затаилась, как разведчик. Мужчина в пиджаке снял очки и протёр их, чтобы убедиться, что видит не эротическую галлюцинацию. Ребёнок с тележкой захлопал глазами и спросил у мамы, что с тётей. Мама утащила ребёнка в отдел молочки, бормоча «не смотри, это актриса».

А Валентина продолжала извиваться. Левая нога топталась на месте, правая пыталась отступить, но пол был скользким – не в физическом смысле, а в жизненном. Бёдра двигались с тем уровнем сексуальности, какой бывает у антенны во время шторма. Спина выгибалась волной, лицо сводило в гримасе между предынфарктным шоком и попыткой сыграть лиса—Алису.

Кляпа, очевидно, уже открыла попкорн. И тут, как спущенный с небес чек—лист санитарного контроля, к ней подошёл молодой менеджер.

Бейдж с именем «Илья» болтался у него на груди, как символ беспомощной цивилизации. Вид у него был тревожный, как у человека, который однажды нашёл в упаковке макарон иголку, но до сих пор никому об этом не сказал.

– Простите… вам плохо? – спросил он, наклоняясь. От него пахло кофе, пластиком и легким ужасом.

– Нет! – слишком громко сказала Валя, и сразу же добавила: – Да! То есть… мне просто жарко. Просто вдруг… сервелат! Ха—ха…

Илья посмотрел на неё так, будто пытался вспомнить, есть ли в их магазине алгоритм по работе с одержимыми.

– Давайте я отведу вас в подсобку. Там есть вода… стул… кулер… воздух… стены… – он сбивался, как будто сам начал заражаться её паникой. Но взял её под локоть – аккуратно, почти нежно, как берут кота, который может обмочиться от страха или влюблённости.

Валентина не сопротивлялась. Походка была судорожной, будто у куклы, которой сломали внутреннюю гироскопическую систему. Плечи подёргивались. Подбородок жил своей жизнью. Губы растягивались в странной улыбке, как будто пытались сбежать через уши.

Подсобка встретила их пустотой, освещённой лампой, которая мигала с такой настойчивостью, будто тоже хотела сбежать в отдел алкоголя.

Менеджер жестом указал на стул, сам начал копаться у кулера.

– Сейчас налью вам… что—нибудь освежающее… – пробормотал он.

И вот в этот момент всё оборвалось. Где—то внутри головы – не у Валентины, а у сущности, притаившейся в ней, – щёлкнул переключатель.

Кляпа открыла глаза изнутри. И глаз у неё был один – общий с Валей, но наглый.

– Так… – сказала она тихо. – Мой выход.

Менеджер по имени Илья как раз поднёс пластиковый стакан к кулеру, когда позади послышался мягкий хлопок подошв – шаги Валентины. Он обернулся – и в тот момент, когда привычная застенчивая девушка должна была присесть на стул, закутаться в неловкость и попросить воды, произошло нечто другое.

Валя сделала три стремительных шага, будто вышла из собственного тела и не собиралась в него возвращаться. Она схватила его за рубашку с такой уверенностью, словно не сомневалась: ткань выдержит, а если и нет – это уже не её проблема. Прижалась всем телом, всем этим дрожащим, перегретым, готовым к немедленному сгоранию телом, и зашептала куда—то в район его шеи, хрипло, на одном дыхании, с интонацией, будто за ней охотились, и это был последний шанс на выживание.

– Не надо воды, – выдохнула она, и голос её был чужим. Обволакивающим, тянущимся, липким как мёд, который забродил от страсти.

Илья замер, стакан с водой всё ещё в руке, но рука как будто перестала принадлежать ему. Он открыл рот – может быть, хотел спросить, всё ли в порядке, а может, просто вдохнуть. Но Валя уже разрывала пуговицы на его брюках – не торопливо, как в кино, а быстро, с неловким напором, как будто снимала с него наручники.

Брюки сползли по его ногам мягко, словно сами решили не мешать. Под ними – белая форменная рубашка и тёмные боксёры с резинкой, на которой красовалась надпись какого—то спортивного бренда, не предназначенная для такого рода экспонирования. Илья покраснел – не от возбуждения, а от ужаса перед тем, насколько всё вышло из—под контроля.

Но Валентина не остановилась. С тем же напором, с какой в театре поднимают занавес, она взялась за край его боксёров, дёрнула вниз – не торопливо, а с решимостью человека, который понял: обратного пути нет. Бельё скользнуло вдоль бёдер, и тут же из—под него вывалилось то, что обычно прячут под эвфемизмами и двусмысленными намёками. Это впечатляло. Даже в полуобморочном состоянии Илья ощутил, что становится экспонатом, причём не самой скромной витрины. Валя стояла перед ним с видом акушерки, которая впервые в жизни родила эмоцию и теперь не знает, в какую сторону её подать.

А Валя – или уже не совсем Валя – шагнула назад. Медленно, с достоинством оперной дивы, которую попросили спеть арию в рыбном отделе. Пальцы сжались на подоле ярко—красного платья, которое в этом освещении казалось ещё более вызывающим. Одним резким движением она задрала ткань вверх, как будто собиралась выдать сольный номер на корпоративе панк—рокеров. Платье задралось до пояса, зацепилось на рёбрах, задрожало на локтях.

Под ним – светло—серые трусики с кружевной отделкой. Скромные, но с двусмысленной честностью. Тонкий материал слегка поблёскивал в неоновом освещении подсобки, сбоку торчал крошечный бантик, как точка с запятой в предложении, которое ещё не решилось закончиться. Она ухватилась за резинку и медленно спустила их вниз, по ногам – чуть шатаясь, но с видом, как будто так делала всю жизнь.

Трусики зацепились за коленку, повисели там мгновение, будто передумали, и только потом сдались и легли на линолеум, свернувшись в нечто почти невинное. Они скользнули вниз по ногам, зацепились на коленке, повисели секунду, как капелька совести, и упали на линолеум, где их, возможно, уже поджидала вселенская карма.

Всё тело Валентины трясло буквально. Не метафорически, не поэтично, а так, как трясёт провод под током – рывками, без логики, но с настойчивым смыслом. Дрожь начиналась с пальцев ног, ползла вверх, разливаясь по мышцам, и с каждым вдохом становилась сильнее. Пальцы сжались в кулаки, плечи подрагивали, будто её трясло от жары, холода и нетерпения одновременно.

Грудная клетка выгибалась вперёд, губы расползались в полуулыбке, которая напоминала и испуг, и предвкушение, и что—то ещё, совсем неловкое. Лицо заливало красным пятном – не мягким румянцем, а лихорадочным жаром. Вся она выглядела как существо, подключённое к розетке эмоций на полную мощность, без заземления и с перегревом. Это уже не Валя. Это была вибрирующая капсула желания.

Илья, стоявший рядом, уже ничего не понимал. Его взгляд метался от трусиков на полу до лица Валентины, будто пытался соединить сюжетную линию, но безуспешно. Он даже не моргал – возможно, глазной аппарат решил взять тайм—аут.

И тут Валентина заговорила. Нет – не Валентина. Кляпа. Её голосом, но не её тоном. С театральной трагедией, с надрывом, с той жадностью к эффекту, с какой в дешёвых мюзиклах поют о вечной любви, стоя на фоне картонных декораций.

– Давай же, скорей, миленький… я вся мокрая… и умру сейчас, если ты не возьмёшь меня…

Фраза повисла в воздухе, как пельмень, забытый на подоконнике. Тяжёлая, неуместная и слишком живая для этого помещения.

У кулера закапала вода. Стул поскрипывал, будто пытался покинуть сцену. Лампа мигала как невротик на кофеине. Илья, по всей видимости, обдумывал, можно ли прямо сейчас уйти в монастырь. Или хотя бы в морозилку, к замороженной фасоли.

А Кляпа внутри Валентины уже срывала внутреннюю аплодисментную волну. Ведь спектакль только начинался.

Валентина вцепилась в руку Ильи с тем упорством, с каким люди хватаются за поручень в падающем лифте. Он попытался сделать шаг назад, пробормотал что—то неразборчивое, но шаг не удался – под ногами был линолеум, под коленями – паника, а перед глазами – Валя, чья решимость могла затмить солнечное излучение.

Подсобка была крохотной, но в ней нашлось главное: штабель ящиков с надписью «Перец болгарский – отборный». Валя потащила Илью к ним, как будто эти ящики были последним местом в мире, где можно было спрятаться от провала.

Она опустилась на верхний, задрав платье так, будто это был боевой флаг. Колени разошлись уверенно, без стеснения, без пафоса, будто каждый сантиметр тела уже принял решение. Илья всё ещё стоял в нерешительности, как школьник, попавший на кастинг, о котором никто не предупреждал.

Взгляд Валентины стал тяжёлым, влажным, гипнотическим. Не требующим, не молящим – зовущим. Илья сделал шаг, словно споткнулся об неё, но не упал – оказался между колен, уткнувшись лбом в напряжённую, пульсирующую, горячую точку пространства, где уже не действовали правила приличия, логики и даже гравитации.

Пальцы скользнули по его рукам, задержались на запястьях. Кожа горела. От неё пахло мятной жвачкой, стиркой и чем—то диким, будто она только что сбежала из закрытого зоопарка, где держали богинь в карантине.

Он вошёл в неё. Не с напором, не с победой – с растерянностью, нежностью и ощущением, что границы между «я» и «ты» стираются как чек в дождливый день. Его движение было невыразительным, почти сонным, но именно в этом – правда: когда всё слишком остро, мозг выключается. Дышали тяжело, вразнобой, как два сбившихся дирижёра, у которых одна партитура на двоих, но разное чувство ритма.

Валентина закрыла глаза. Всё вокруг исчезло. Под ней были ящики, за спиной – стенка с крючками, с которой беззвучно упала швабра. Всё это не имело значения. Имело значение, как двигалось тело, как гудело внутри, как каждый толчок отзывался вибрацией, которой не научили в школе и не объясняли в инструкциях к пылесосу. Он держал её за бёдра, но пальцы дрожали. Её шея выгибалась назад, как будто кто—то невидимый натягивал струну внутри позвоночника.

Шептали друг другу что—то бессвязное. Не слова – звуки. Как у зверей, но вежливых, с чувством юмора. Стены подсобки сжимались и отпускали, дышали вместе с ними. Воздух стал плотным, электрическим. Глаза в глаза – ненадолго. Лица слишком близко, чтобы смотреть. Слишком тепло, чтобы думать.

Он двигался, она принимала. Хотя, в какой—то момент уже невозможно было понять, кто кого. Всё перемешалось – желание, движение, ритм. Как будто тела сами решали, кто в этот раз ведущий. Ритм был не киношным, не плавным, а живым – с паузами, сбоями, неожиданными ускорениями, которые казались откровеннее любого признания. На фоне скрипели ящики, шуршала коробка с салфетками, и где—то наверху лампа мигала, как будто завидовала. Валю бросало в жар, потом в ледяной холод. Каждый нерв стонал, как неиспользованный шанс. Кляпа внутри аплодировала внутренне, откуда—то из темени, даже без комментариев. Возможно, впервые она просто наблюдала.

Финал настиг их не криком, не вспышкой, а тем звуком, который бывает у фейерверка, запущенного в тишине. Сдержанно, но разорительно. Симфония из стонов, затухающего дыхания и тихих стонов, которые звучали не как похоть, а как капитуляция перед тем, что давно зрело и наконец случилось.

Когда он вышел из неё, Валентина осталась сидеть, прижавшись спиной к стене. Глаза полузакрыты, губы приоткрыты, дыхание – словно через трещину в стекле. Тело трясло. Не судорогой, не истерикой – дрожью послесобытийной, искренней, как у человека, пережившего бурю и до сих пор не уверенного, на берегу ли он. И в этой дрожи ещё оставались остаточные волны – как эхо, как вторичный толчок после землетрясения. Её всё ещё потряхивало – негромко, но заметно. Это были остатки оргазма, не одного, а нескольких, наложившихся друг на друга, как волны, которые не успели схлынуть с каменистого берега. Мышцы вздрагивали отдельно, дыхание срывалось, как будто тело отказывалось сразу сдаваться покою.

Илья молчал. Он стоял, глядя в пол, будто там были субтитры к тому, что только что произошло. Потом осторожно протянул руку, коснулся её плеча, но сразу отдёрнул.

В подсобке стало очень тихо. Даже кулер не капал. Лампа погасла. Возможно – от стыда. Или, наоборот, в знак солидарности.

Когда всё закончилось, Валентина будто вывалилась обратно в себя, как человек, которого выбросили из карусели прямо на бетон. Она сидела, опираясь спиной о стену, руки висели бессильно, ноги свисали с ящика, как у сломанной куклы, которой перестали управлять. Воздух подсобки был густой, как суп в заводской столовой, в нём плавало всё: вспышки стыда, тени удовольствия, запах дешёвого моющего и – где—то глубоко – предчувствие жуткого похмелья без капли алкоголя.

Илья застёгивал брюки. Медленно, аккуратно, как будто боялся, что ткань обидится. Потом подошёл чуть ближе, наклонился – неуверенно, с выражением лица «я не прикасаюсь, я просто рядом», и тихо спросил:

– Как вы себя чувствуете?

Валентина посмотрела на него снизу вверх, как царица, которую застали на дне ванны без короны, и медленно скривила губы в улыбке, похожей на спазм после отравления.

– Иди, мальчик… – прошипела она с театральным шёпотом, в котором было всё: и благодарность, и раздражение, и намёк на изгнание. – Иди. Дальше я сама.

Он моргнул один раз, затем повторил движение, будто не веря в то, что видел перед собой. Выглядел он как человек, которого разбудили среди ночи и спросили: «Где твой вклад в философию постструктурализма?»

– Вы уверены?

– Уверена, как гинеколог в понедельник, – процедила Валя.

Он отступил на несколько шагов, медленно, будто каждый из них давался с усилием, словно тело сомневалось, можно ли уходить из этой сцены. Повернулся неуверенно, как человек, который до конца не понял, в каком спектакле он только что сыграл главную роль. Сделал вид, что идёт к двери, но обернулся. Валентина всё ещё сидела, как памятник последствиям. Тогда он ушёл, захлопнув дверь с выражением лица «пусть это будет моя личная галлюцинация, и чтобы никто не узнал».

А она осталась. На стуле. В этом узком пространстве между ящиками с болгарским перцем и коробкой с надписью «Мешки для мусора. Прочные». И тишина вокруг была такой плотной, что даже кулер больше не решался пикнуть.

Внутри головы что—то шевельнулось. Не сразу. Сначала – как будто в мозгу кто—то откашливался. Потом – с характерным «пф-ф», как будто кто—то внутри снял шлем и растёр лоб ладонями.

– Минус один… – выдохнула Кляпа.

Голос был измотанный, запотевший, хриплый, но удовлетворённый, как у менеджера по продажам после сдачи квартального плана. Она не смеялась. Пока. Но чувствовалось, что внутри уже кто—то сдувает конфетти с панели управления.

– Минус один, Валюша, – повторила она. – Ну, ты видела? Я – как танк. Как пантера в аренде. Как богиня в состоянии акций. Он даже не понял, кто кого…

Валентина не отвечала. Сил не было. Только глаза у неё закатились под лоб так, будто искали надпись «Выход». Спина слиплась со стенкой, платье приклеилось к ногам, губы онемели. Только пальцы иногда дёргались – не от страха, а от остаточного тока желания, который всё ещё жил где—то между ключицами и лопатками.

– Я ему подарила опыт, – продолжала Кляпа. – Его теперь даже в очереди в «Магнит» будут узнавать по походке. Он теперь в нашем активе. Храни его, Вселенная, как стратегический запас.

Валентина наконец выдохнула. Медленно, глухо, как старый тостер, которому отключили электричество посреди поджаривания.

– Помолчать можно? – спросила она.

– Я молчу, – ответила Кляпа. – Я в шоке, Валюша. От нас обеих. Это было… симфонично. С перебором. С хрустом. С реверберацией. С шепотом в стиле «грядёт отчётность».

И Валентина, несмотря на всё, едва не рассмеялась. Не в голос, нет. Но где—то внутри неё зародился хриплый смешок. Как будто кто—то чихнул от изумления. А потом снова стала тишина. Та, в которой слышно, как греется электричество. Как сердце сбивается, потом ловит ритм. Как Вселенная готовится к следующему действию.

После супермаркета Валентина поклялась себе, что если ещё раз ощутит хотя бы намёк на «будильник» – сдастся в ближайший монастырь или хотя бы в колл—центр. Но клятвы были сказаны в пространстве, где реальность уже давно смеялась в лицо логике.

Она втиснулась в маршрутку №532 с видом человека, который решил: «Сейчас я просто поеду домой и никого не убью, даже морально». Села на последнее сиденье, к окну, зажала сумку между коленями, натянула капюшон и отключила лицо. Внутри пульс всё ещё гулял с барабаном, но дышалось уже ровнее. Пять минут – и всё будет хорошо.

И тут щёлкнуло. Не в голове. Внутри.

Как будто кто—то нажал на кнопку с надписью «ВОЗБУЖДЕНИЕ ВНЕ ГРАФИКА». Резкий, липкий толчок – где—то между желудком и грудиной, пошёл вверх, разливаясь по груди и коже, как горячее молоко, влитое в пластиковую бутылку. Валентина подскочила буквально на полсантиметра, но даже это движение заметили двое пенсионеров впереди, которые тут же прижали к груди свои сумки, как будто предчувствовали: сейчас будет что—то неприличное, а им некуда деваться.

Она сглотнула, поправила ворот свитера, резко откинулась назад – и тут же поняла, что ошиблась. Спина упёрлась в холодный, вибрирующий металл стены маршрутки, и всё тело отозвалось как по команде – подкашиваясь, пульсируя, сжимаясь. Ноги начали вести себя странно – одна дёргалась, как будто у неё была отдельная тревожность, другая – застыла, как ножка торшера, который не знает, включён он или нет.

– Нет, – прошептала Валя себе под нос. – Нет—нет—нет…

А будильник внутри только разогревался. Дыхание сбилось. Лицо начало краснеть – не как у человека, а как у выключателя, который кто—то включил на полную мощность. Лоб вспотел, шея дрожала. Она прижалась к стеклу, изобразив «человека, страдающего от головной боли», но вышло что—то между «просветлённой монашкой» и «участником скрытого шоу».

– Валюша… – с нежным скрежетом отозвалась Кляпа. – Валюша, это шанс…

– Заткнись, – прошипела Валентина, сжав зубы.

– Он смотрит на тебя, – продолжала Кляпа, игнорируя протесты. – Водитель. Видишь? Вот. Бровь повёл. Это феромонная заинтересованность.

– У него тик! – прошипела Валя.

– А у тебя – возможность. Подойди. Скажи: «Мне нужен билет до рая». Или «Ваш автобус едет к зачатию?» Или хотя бы «У вас тут жарко, как в сексе».

– Ты психопатка.

– Я инструктор. У нас тут программа. Отвечай: хочешь завести руль в любовный занос?

Валентина не знала, плакать или смеяться. Слёзы уже собирались где—то под веками, но смех опережал их, как чайник перед кипением. Руки дрожали. Ладони вспотели. Сумка на коленях зажата так, будто она – последний барьер между ней и падением в бездну. Колени начали жить своей жизнью: то сжимались, то расходились, как будто решали, идут ли они на кастинг в танцевальную академию.

Сосед слева – мужчина в спортивной куртке с запахом шаурмы и сигарет – посмотрел на неё с лёгкой тревогой, потом отвернулся и прижался к окну, шепча, как мантру: «Только не я, только не я…»

А Валю трясло.

И не от холода. И не от страха. А от той самой волны, которую можно назвать и жаром, и оргазмом, и сатаной с розовым бантом. Внутри всё било током. Взгляд не фокусировался. Плечи подрагивали. Всё тело кривилось, будто режиссёр постановки – любитель японского экспрессионизма и плохих шуток.

– Просите остановить, – подсказала Кляпа. – Сейчас. Или мы тут родим двусмысленность.

Валентина резко наклонилась вперёд и, дрожащим голосом, выдохнула:

– Остановите… пожалуйста… мне нужно… выйти.

Водитель вздрогнул, пожал плечами и, не оборачиваясь, буркнул:

– Тут нет остановки.

– Я рожаю, – выдохнула Валя.

Тормоза завизжали. Водитель ударил по ним с такой силой, будто в салоне завелись инопланетяне.

Дверь распахнулась, и Валентина вылетела из маршрутки, как пробка из бутылки шампанского. Правая нога запуталась на ступеньке, левая спасала честь семьи. Она выбежала на тротуар, споткнулась, выпрямилась и пошла, пошатываясь, как агент под прикрытием после провала миссии.

Внутри всё ещё трясло. Волна возбуждения не отступала, она теперь гуляла по телу, как музыкальная импровизация без финала. Колени подгибались. Затылок вспотел. Дыхание сбивалось. И Кляпа внутри щебетала:

– Ну скажи же, это была премьера века?

– Я тебя сдам, – прошипела Валя, – в полицию, в зоопарк, в ад – куда угодно.

– Лучше в следующее приключение.

И она пошла. Нет – поплыла. По тротуару, с лицом покрасневшего баклажана, с походкой человека, которому забыли сказать, что шоу уже закончилось.

Квартира встретила Валентину, как старый коврик у двери: безразлично, с запахом сырости и лёгким осуждением. Свет в прихожей моргнул, словно решил – «ладно, зайди, только недолго». Валя ввалилась внутрь, сбросила обувь, не целясь, попала по пакету с макаронами и приземлилась на диван так, как падает человек, которого предали не враги, а собственные ноги.

Сумка упала рядом. Пальто осталось висеть на плечах, как плащ покинутого супергероя. Волосы прилипли ко лбу. Губы пересохли. Взгляд уехал на уровень мебели. Валя сидела и пульсировала. В буквальном смысле – дрожала, как микроволновка, в которой забыли выключить функцию «буря в жопе».

– Всё, – сказала она в пространство. – Я больше не человек. Я мембрана для стыда. Я нерв в оболочке из унижения. Я…

Тут зазвонил телефон. Звук был таким мерзким, как будто кто—то включил хруст пакетиков с кетчупом на полной громкости. Экран мигал: Мама.

Валентина поморщилась, прижала ладони к лицу, как будто пыталась остановить старение или хотя бы диалог. Потом всё же взяла трубку – с той решимостью, с какой берут кредит в валюте.

– Да?

– Валюша, ты где? – прозвучал голос матери с тем надрывом, который обычно бывает у людей, разбивающих яйца прямо на полу. – Я звонила тебе в телеграм, ватсап, в скайп, даже в старые одноклассники заходила! Почему ты не отвечаешь?

– Потому что я… – Валя замялась. Пыталась найти слово, но всё, что приходило в голову, попадало под статью.

– У тебя всё хорошо?

– Мама, я только что чуть не кончила в маршрутке.

– Что?

– Я сказала – кашлянула в маршрутке. Простыла. Голос садится.

Мать ненадолго зависла. Потом продолжила:

– Слушай, ты можешь сегодня сходить в школу? У Насти родительское собрание. Я не успеваю, у меня тут отчёт, Света заболела, Татьяна Петровна взяла больничный, а если я не сдам, меня сожрут живьём. Ты же всё равно дома?

– Мам, я… я вообще—то в процессе самоуничтожения.

– Ну тем более. Подышишь свежим школьным воздухом, вспомнишь юность, посмотришь, как другие матери выглядят лучше. Я с тобой не спорю – ты идёшь.

– Подожди, ты же просишь. Ты не приказываешь?

– Валентина, я тебя родила, я не прошу. Я формулирую будущее.

– Мама, я… – она замялась. Хотелось сказать «умираю», «меня преследует инопланетная развратница», «внутри меня щёлкает будильник похоти», но изо рта вырвалось только: – Я уставшая.

– Валентина, послушай. Там будет Павел Игоревич. Учитель. Молодой. Очень приличный. Все матери на него заглядываются, но он – ни с кем. Понимаешь?

– Я что, должна прийти и захватить его? Это стратегия?

– Нет, это просто факт. Просто сходи. Поговори. Посмотри. Убедись, что Настя сидит не на батарее. Мне надо знать, что ты тоже умеешь взаимодействовать с обществом.

Валентина закрыла глаза. Лоб пульсировал. Печень казалась недовольной. Сосуды в висках начинали мстить. А Кляпа внутри уже щёлкала пальцами и шептала: «Павел Игоревич, говоришь? Хм…»

– Ладно, – выдохнула Валентина. – Я пойду.

– Спасибо, доченька. Ты моя опора.

– Я больше как временный костыль, но давай.

– Умничка. Прическу только поправь. А то ты у нас иногда выглядишь, как будто с дуэлей не возвращалась.

Сигнал прервался. Валя уронила телефон на диван. Пальцы не хотели разгибаться. В голове было ощущение, что весь мир – это большой школьный коридор, по которому к ней идёт контролёр из космоса с лицом Собчак и кнутом в виде родительского чата.

– Слушай… – подала голос Кляпа. – А может, этот Павел – он и есть тот самый? Ну, ты понимаешь… с ДНК, мечтами, простынями?

– Нет, – отрезала Валентина. – Не тыкай туда свои планетарные лапы. Это просто собрание. Просто школа. Просто стул под мелованной доской.

– Ага, – хихикнула Кляпа. – А потом просто брачный контракт и роды под гимн галактики.

Валентина встала, медленно, как зомби, у которого ломка и календарь с дедлайном. Пошла в ванную. Глянула в зеркало. Оттуда на неё смотрел персонаж из мифа про то, как стыд может принимать форму лица.

– Я приду на это собрание, – сказала она вслух. – Но, если ты начнёшь опять щёлкать свои будильники – я выпью средство от перхоти не глядя. И ты умрёшь вместе с моей кожей головы.

Кляпа промолчала. Но внутри что—то хихикнуло и сказало «хорошо—хорошо—хорошо», как обезьяна в лифте.

Квартира гудела. Не в буквальном смысле – не техника, не батареи, не трубы. Гудела сама атмосфера. Воздух вибрировал, как нервный кашель в кабинете директора, и казалось, что даже розетка в углу подмигивает: «Ты пойдёшь на это собрание не просто так, Валюша».

Валентина стояла перед шкафом в позе древнегреческой трагедии. Одна рука вцепилась в плечики, другая тряслась в кармане халата. Лицо перекошено, как будто её одновременно заставили пересдать ЕГЭ и целоваться с начальником.

– Мы надеваем красное, – заявила Кляпа с напором организатора вечеринки по искусственному зачатию. – Платье. Обтягивающее. С вырезом. И босоножки с ремешками, чтобы педагоги сразу поняли – ты знаешь, где начинается анатомия.

– Нет, – процедила Валентина, будто проглатывала тостер. – Мы надеваем джинсы. И свитер. Серый. Без намёков. Без вырезов. Без историй. Я хочу просто сесть на задний ряд и дышать через нос.

– Ты хочешь быть пыльным фактом? Или шансом на выживание?

– Я хочу быть незаметной. Как грусть в бухгалтерии.

– Валюша, ты идёшь туда не просто так. Это школа. Там мужчины. Столы. Усталость. И ты. Прямая, как удар под дых. Готовая. Ты должна…

– Я не должна никому вообще ничего. Я человек. Не контейнер. И сегодня я не хочу быть обнажённой проблемой.

Кляпа застонала. Не эротично. Не страстно. А как холодильник, который понял, что свет внутри больше не вернётся.

– Послушай. У нас осталось всего ничего. Три дня. Шесть кандидатов. Один шанс. И ты… собираешься надеть вот это?

– Это свитер.

– Это уныние, связанное бабушкой, которая ни разу не занималась любовью. Он пахнет отчаянием и недотрогой.

– Он пахнет безопасностью.

– Он пахнет девственностью, закатанной в шерсть.

Валентина резко натянула джинсы. Они сели плотно. Не вызывающе, а как броня. Потом – свитер. Он растянулся на плечах, провис на груди и создал форму, которую можно было охарактеризовать как «я просто здесь посижу, не трогайте меня, пожалуйста».

– Валюша, – умоляла Кляпа, – ну хотя бы губы накрась. Чуть—чуть. Как сигнал бедствия.

– Нет.

– Тогда тени?

– Нет.

– Подмышки сбрила?

– По привычке.

– Хорошо. Это уже победа.

Валентина подошла к зеркалу. В отражении – преподаватель истории, ушедшая в отпуск по уходу за разочарованием. Волосы собраны в хвост, лицо серое, глаза как рыба в морозилке. Глядя на себя, она тихо сказала:

– Отключи будильник.

– Что?

– Я серьёзно. Сегодня – школа. Там дети. Родители. Я не собираюсь устраивать спектакль по мотивам собственной вульвы. Отключи. Хотя бы на вечер.

– Это против протокола.

– Это против логики. Ты хочешь, чтобы я кончила на собрании? Под диктовку директора? Или прямо в момент, когда говорят про фонд класса?

– А если там будет… Он?

– Кто?

– Он. Тот самый. С генетикой. С потенцией. С челюстью, которая заставляет яйцеклетки аплодировать.

– Ты с ума сошла. Это школа, не каталог доноров.

– Именно поэтому туда ходят лучшие мужчины. Учителя. Умные. Уставшие. Без женщин. С мольбой во взгляде. Они не знают, что ты идёшь. А ты – не знаешь, кого там встретишь.

Валентина схватилась за сумку. Засунула туда платок, влажные салфетки, мятные леденцы и пачку таблеток от всего.

– Это мой выбор, – прошептала она.

– Это твой страх, – ответила Кляпа. – Ты боишься повторения. Боишься, что тебе понравится. Боишься, что снова вспотеешь на лбу и в глубине души. Но ты не можешь больше прятаться за свитерами. Время кончается. И если не сегодня, то когда?

– Когда появится кто—то, кто посмотрит не на грудь, а в глаза.

– Хорошо, – сказала Кляпа. – Тогда иди. В глаза. В стены. В пыль. В холод. А я… просто буду здесь. Слушать, как ты дышишь. И ждать, пока тебе снова станет невыносимо пусто.

Валентина открыла дверь. Задержала дыхание. Сказала себе: «Просто школа. Просто люди. Просто вечер. Без трагедий». И вышла.

Кляпа внутри вздохнула. Драматично. С накатом. Как будто знала: вечер только начинается.