Утро после Суздаля наступило не как новое начало, а как судебное извещение с формулировкой «вступило в законную силу». Свет пробивался сквозь щель между шторой и карнизом, как прокурор между строками приговора. Валя лежала лицом в подушку, будто пыталась вытереть об неё остатки вчерашнего позора.

Пахло стиркой, просроченной тушью и её собственным потом – вязким, как следствие ночного позора и перегрева на нервной почве. Внутри всё гудело – не от похмелья, а от общего разрушения нервной системы. Мышцы ныли, как будто ей всю ночь читали лекции по сексуальной этике на табуретке без спинки.

Кровать казалась полем боя, где проигравший ещё не осознал, что остался без флага, но уже понял: бежать некуда. Валентина медленно приподнялась, как мертвец, решивший—таки проверить, нет ли на свете чудес. Чудес не было. Были волосы, сбившиеся в траурный куст, тёмные круги под глазами, похожие на следы от очков электрика, и ощущение, что её душу кто—то всю ночь медленно мариновал в майонезе.

Кухня встретила её с той же вежливой враждебностью, что и весь остальной мир. На столе сиротливо стояла чашка, в раковине лежала одинокая вилка, рядом – лист бумаги со списком дел, на котором жирным шрифтом значилось: «Ничего не делать, если нет возможности спрятаться в шкаф». Валя залила кипятком растворимый кофе, который на вкус был как расплавленный линолеум, села за стол и уставилась в пустоту так, словно ожидала, что оттуда кто—то вылезет и скажет: «Мы всё поняли. Ты свободна. Ошибочка вышла».

– Ну, поздравляю, космическая нимфа, – раздалось в голове с интонацией усталой учительницы, проверившей шестьдесят четыре сочинения, и каждое – хуже предыдущего. – Миссия официально в заднице. Ты справилась, как молоко с диетой.

Кляпа не звучала ни весело, ни ехидно. Больше похоже было на существо, которому подарили телесную оболочку и тут же заставили в ней жить среди идиотов.

– Не начинай, – отозвалась Валя сквозь зубы, не отрывая взгляда от кружки, в которой кофе колыхался как последнее достоинство. – Я вообще не просилась быть в этом цирке.

– Ага, конечно. Просто однажды заснула, проснулась – а тут я, галактическая фея оплодотворения, с задачей заселить галактику через твою депрессивную промежность. Классика!

Валя отставила чашку. Горячая керамика обожгла пальцы, и на секунду ей захотелось обжечь язык, губы, горло – чтобы хоть где—то ощущать контроль. Даже если это контроль над ожогом.

– Я на тебя не подписывалась. Ты сама влезла. Без спроса. Нарушение границ, вторжение, неоплаченная аренда тела – ты вообще понимаешь, сколько тут юридических проблем?

– Милая, твоё тело – это не отель. Оно даже не хостел. Оно – киоск «Союзпечать» на автовокзале. Пыльный, кривой, с обрывками объявлений, и всё время в ремонте. Никто туда не хочет, но иногда забредают. Так что не строй из себя особу.

Валя закатила глаза, но не так, чтобы выразить недовольство – просто они сами туда полезли, как в обморок.

– Я пыталась. Пыталась соблазнять. Скакала на Паше как дрессировщица без хлыста. Устраивала «карьерные тимбилдинги» в Суздале, участвовала в кулинарных оргиях…

– Ты участвовала, как тушёнка участвует в походной каше. Просто лежала и распадалась.

– И кто в этом виноват?

– Я? Я – инструктор. Ты – исполнитель. И если ты – электродрель без мотора, не надо жаловаться на стену, в которую ты не можешь ввинтиться.

Валя прикусила губу не из кокетства, а от бессилия – это было единственное движение, которое не требовало усилий, но хотя бы как—то сигнализировало, что она ещё жива, несмотря на то, как всё гудело внутри, словно её нервы попытались запеть хором и забыли слова. Кляпа знала, куда бить, и тыкала туда с точностью старшего контролёра отдела боли, действовала не по инерции, а с мастерством, отточенным межгалактическими тренировками.

– Ты думала, что будешь как в кино: лёгкий стриптиз под саксофон, потом – вуаля! – зачатие. А у нас тут нормы, протоколы, индексация по зачатию. У тебя график на двоечку, межгалактический отчёт провален, и, между прочим, тебя никто уже не хочет. Даже я.

– Прекрати.

– Поздно, Валь. Нас вычеркнут. Системе не нужны провалы. У нас, между прочим, планета. Там Жука сидит. А она…

Голос Кляпы осёкся.

– Кто такая Жука?

– Надзор. Контролёр. Инспектор от главного штаба.

– И?

– И, если она поймёт, что я не справляюсь… тебя утилизируют.

– Простите, как?

– У—ти—ли—зи—ру—ют. Не убьют. Удалят из биосистемы. Вернут на запчасти. Расщепят. Как провалившийся проект. Как некачественную капсулу.

– Э…

– Ага. Так что, если ты думала, что унижение в Суздале – это дно, то добро пожаловать на следующий уровень. Нас сейчас будут проверять. И поверь мне – она уже в пути.

Валя замерла. Даже кофе перестал пахнуть. Где—то на уровне селезёнки зашевелилось липкое, тяжёлое, тревожное. Как будто кто—то начал полировать её страхи изнутри.

– Кляпа?

– М—м?

– А она… страшная?

– Внешне – как Собчак в эпоху безработицы. А по сути – как Собчак, у которой отняли микрофон, камеру и право говорить. То есть – чистая ярость, при этом без возможности самовыразиться. Понимаешь, да?

Валя не ответила.

Кухня снова наполнилась тишиной, но уже не будничной, а тревожной. Как в кино, когда герой понимает, что за ним следят, а он сидит в халате, пьёт кофе и ничего не может изменить.

Раздался звонок в дверь. Не требовательный, не тревожный – скорее, такой, с каким стучат в двери на телевидении, когда хотят взять интервью у мужчины, закопавшего холодильник в огороде. Валентина, всё ещё в халате и с выражением «я только что узнала, что меня нет в завещании», доползла до дверного глазка, взглянула – и отпрянула, как ошпаренная.

На пороге стояла Ксения Собчак. Не стилизованная, не пародийная, а настоящая. В полный рост. С иголочки. Очки – размером с лобовое стекло, губы – как логотип премиального авто, костюм – идеально сидящий и словно говорящий: «Я судилась с людьми за меньшие ошибки, чем твой халат».

– Это шутка, – прошептала Валя, и на всякий случай ущипнула себя за бедро. Бедро обиделось, но не исчезло. Всё было по—настоящему.

Валентина, пересилив панику, повернула засов, отперла замок, щёлкнула цепочку и дрожащей рукой распахнула дверь. Собчак тут же шагнула внутрь, как будто входила не в чужую квартиру, а в студию на прайм—тайм. Так заходят не гости, а налоговые инспекторы с предписанием на досмотр и аллергией на запах лука.

– Прекрасно, – сказала Ксения, окинув прихожую взглядом, в котором заключалась целая диссертация по теме «Зачем вы живёте, если живёте вот так».

Валентина попятилась, словно перед ней материализовалась не медиаперсона, а сама Система. Та самая, которая никогда не прощает ошибок.

– Простите… э… – попыталась начать она, но слова застряли в горле, как котлетка на корпоративе.

– Не извиняйтесь, – оборвала её гостья с голосом, будто она годами комментировала судебные процессы на марсианском телевидении. – Это не улучшит план.

Пока Валентина пыталась понять, какой именно план испорчен и почему в квартире стало пахнуть дорогим парфюмом и разочарованием, Собчак уже прошла вглубь, оценивая всё вокруг с выражением лица, которое обычно делают, когда видят таракана в театральной ложе.

Взгляд задержался на диване, перескочил на кухонный стол, где стояли крошки от пряников и кружка с разводами, и наконец остановился на стене с оторванной наклейкой в форме сердечка.

– Живёте в стиле «контролируемый коллапс», – сухо подытожила она, и достала из кармана пульт. Да—да, самый обычный пульт. Но его появление в руках Ксении Собчак несло нечто более зловещее, чем любой шпионский чемоданчик.

Валентина замерла у стены, как муха под прицелом тапка.

– Можно… узнать, кто вы? – выдавила она, чувствуя, как в ушах стучит кровь и остатки здравого смысла одновременно.

Ксения задержала взгляд на Валентине, слегка наклонила голову и наконец заговорила – тем же голосом, но с новым оттенком, металлическим и строгим:

– Меня зовут Жука. Контролёр второго уровня надзора с планеты Кляпы. Я вселилась в тело Ксении Собчак – это решение было продиктовано необходимостью использовать максимально узнаваемую и авторитетную фигуру для выполнения надзорной миссии. Это тело временное, но функционально оптимальное для реализации текущих задач в рамках вашей социальной среды.

Она сделала шаг в сторону окна, как будто тем самым подтверждая: даже в теле Собчак ей тесно.

– Интерьеры отражают внутреннее состояние. У вас – внутренняя Молдавия девяносто четвёртого года. Выбирайтесь из этого хотя бы к следующей инспекции.

Она говорила размеренно, будто читала приговор, и одновременно – как человек, который успел побывать внутри гораздо худших мест, чем эта кухня.

Кляпа внутри головы Вали что—то судорожно щёлкала, то ли искала выход из ситуации, то ли пыталась взломать телевизор. Но пока – тишина.

Валентина покосилась на свою кружку, потом на Ксению. Потом снова на кружку. Собчак обернулась резко, как хищная птица, уловившая движение хвоста у жертвы.

– Вы думаете, я шучу? – спросила она, и в этом вопросе не было вопроса. Только угроза.

– Нет… я просто…

– Вы. Просто. Объект. Подопытный. Точка наблюдения. Участница планетарной программы. И, смею вас заверить, пока что вы – провальная статья.

С этими словами Ксения нажала что—то на пульте. Где—то в воздухе запиликало. Валя вздрогнула.

– Что вы делаете? – сипло спросила она, пытаясь сдержать дрожь, но не от холода, а от ощущения, что реальность дала трещину и из неё пошёл густой, липкий абсурд.

– Сканирую. Уровень биоготовности к зачатию ниже санитарной нормы. Энергетическое поле – разбито. Сексуальное притяжение – ноль целых, хрен десятых. Явка на зачётную комиссию – не состоялась.

Губы у Собчак—Жуки даже не шевелились. Это был монолог надгробной плиты. Валя снова попыталась что—то сказать, но выдох получился, как у чайника, у которого сперва кипяток, а потом вдруг – пусто.

Ксения Собчак подошла к холодильнику. Открыла. Осмотрела содержимое.

– Продукты – вялые. Вдохновение – отсутствует. Нервная система – как шланг на морозе. Где же, скажите на милость, вы собираетесь зачать хоть кого—то в этом холодильнике без фантазии и пряностей?

Дверца захлопнулась с такой торжественностью, словно под ней закопали карьеру.

– В следующий раз буду снимать всё на видео. Для отчёта. И, возможно, для авторского контента.

На этом месте Валентина решила, что это всё же сон. Или её психика окончательно уехала на юг. В одностороннем порядке.

Но даже если это сон – Ксения Собчак в её квартире выглядела так, будто права на пробуждение уже переданы третьей стороне.

– Вы не поняли, – произнесла Жука—Собчак, обернувшись с выражением лица, которое обычно делают, когда находят в тарелке гусеницу и вспоминают, что вообще—то это был крем—брюле. – Я не просто наблюдатель. Я куратор. Полномочный представитель репродуктивного надзора. Моё присутствие здесь означает, что проект под угрозой.

Интонация у неё была такая, словно она зачитывала приговор комитету по делам особо вялых бабочек.

– До сегодняшнего дня вашей подопечной, – кивок в сторону Валентины, – была предоставлена автономия. Относительная. Но по результатам последних наблюдений, а также видеоаналитике, загруженной с приборов внутреннего контроля, Совет пришёл к выводу: эффективность ниже допустимого порога.

Валя сглотнула. Не потому, что что—то застряло в горле – просто организм решил, что, если не проглотить хоть воздух, можно перестать существовать.

– Кляпа – оператор низшего ранга, назначенная на вас в рамках программы «Цветение в приматной среде». Цель – зачатие от подходящего земного самца. План – минимум один эмбрион в текущем полугодии.

Собчак повернулась в профиль, как будто собиралась обратиться к камере, которой, к счастью, не было. Или уже была? Валя почувствовала, как волосы на затылке шевельнулись в тревожном синхроне.

– На текущий момент вы не только не достигли результата, – продолжала Жука, доставая из внутреннего кармана крошечный планшет, – вы демонстрируете отрицательную динамику. База данных зафиксировала: одна попытка с курьером – эмоциональная нестабильность, две попытки с руководителем – высокая степень сюрреалистичности, ноль зачатий, ноль имплантаций, ноль осмысленных толчков.

– Толчков? – хрипло переспросила Валя, но ответа не последовало.

– Согласно протоколу, – продолжила гостья, пролистывая какие—то графики на экране, – если в течение земных семи суток не будет достигнута стадия устойчивой беременности или хотя бы клинически подтверждённого полового акта с высоким коэффициентом целесообразности, вы как тело будете признаны негодным для использования и подлежите утилизации.

Валя медленно осела на пол. Не присела. Не опустилась. Именно осела. Как старый коврик, на который наконец—то кто—то встал после десяти лет забвения.

– Утилизация, – уточнила Собчак. – Это не смерть. Это, скорее, логистическая оптимизация. Сначала – изъятие, потом – расщепление, перераспределение веществ, и, возможно, вторичное использование в более перспективных проектах. Например, в инфраструктуре по обслуживанию планетарных капсул или производстве теплоизоляции.

Губы у Валентины задрожали. Тело то ли вспотело, то ли вспоминало, как это делается. Кляпа внутри молчала. Не пищала, не ворчала, не ерничала. Вероятно, она в этот момент рисовала в голове табличку «Выход» и пыталась в неё влезть.

– Это не шутка, – заключила Жука. – Это не телевидение, не ток—шоу, не общественная провокация. Это – официальный визит.

– Угу… – промямлила Валя, глядя в линолеум, как в последний шанс.

– Документация будет загружена через сорок восемь минут, – добавила Ксения Собчак, откидывая рукой волосы так, будто сейчас собиралась презентовать реформу школьного питания, – а пока у вас есть выбор: либо перейти к действиям, либо приготовиться к превращению в рулон термостойкой плёнки.

На этих словах она нажала что—то на пульте. Где—то в углу квартиры щёлкнуло. Возможно – розетка. Возможно – жизнь.

Валя сидела на полу, руки – в коленях, дыхание – где—то в районе стоп. Лицо выражало состояние, которое в некоторых культурах считается причиной для экзорцизма, а в других – поводом срочно налить.

И только одна мысль шевельнулась в глубинах сознания: «Вот теперь – точно хуже уже не будет». Она, конечно, ошибалась.

Жука—Собчак прохаживалась по квартире, как директор психиатрического музея, случайно оказавшийся в экспозиции. Пальцы скользили по поверхностям с выражением лица, словно она проверяла наличие сексуальности по уровню пыли. Кухонные шкафчики вызывали у неё священное презрение. Зеркало в коридоре – жалость. Губка у раковины – осознанную ненависть.

– Как тут вообще можно кого—то зачать? – произнесла она вслух, заглянув под подоконник, словно рассчитывала найти там пару сперматозоидов, сбившихся с маршрута. – Уровень эротической обстановки – три балла по шкале МЧС. Из десяти. И то с натяжкой.

Валентина по—прежнему сидела на полу, стараясь не дышать. Каждый вдох чувствовался предательством. Каждое движение – попыткой спровоцировать ещё один отчёт. Ноги затекли. Душа – тоже.

И тут в голове зашуршало. Не голос, а именно шуршание. Как будто Кляпа вышла на связь не по межзвёздной, а по платной междугородней линии и тратила последние копейки, храня запредельную тревогу в каждом сигнале.

– Валюша… Валюша, ты слышишь меня? Скажи что—нибудь, хоть моргни внутренне… пожалуйста.

Впервые Кляпа звучала не как наглая дикторша эротического радио, а как лаборантка, случайно уронившая ампулу с ядом и теперь смотрящая, как она катится к ногам начальства.

– Слышу… – прошептала Валя мысленно, и сама удивилась, что в ней ещё что—то отвечает.

– Это катастрофа. Это… это не просто проверка. Это зачистка. Если Жука здесь – значит, её уже отправили с формой на подпись. А с этой формы не возвращаются.

– А ты чего такая испуганная? Ты же у нас главная по похоти…

– Это не похоть, Валюша. Это бюрократия. Самая страшная форма жестокости во вселенной. Жука – не просто контролёр. Это живая инструкция по наказаниям. У неё в голове шестьсот восемьдесят два протокола на случай провала, включая «Сексуальную деградацию через внутреннее испарение» и «Принудительную пересборку гормонального фона с понижением социального рейтинга».

Валя тихо зашевелила пальцами на ногах. Не для чего—то конкретного. Просто чтобы почувствовать, что они ещё с ней.

– Я думала, ну провалим мы план – и что? – продолжала Кляпа. – Ну отчитаюсь я с извинениями, поплачу, скажу, что ты сопротивлялась, мол, человеческий материал капризный… А теперь я вижу: ты у меня не просто проект, ты у меня последняя попытка. Если ты не зачнешь – меня стерилизуют!

– В смысле?

– В смысле – удалят репродуктивный модуль и отправят меня в отдел поддержки снабжения. Там я буду отслеживать полёты кристаллических водорослей по спутниковой системе Блюпса. БЕЗ права выхода на связь с носителем! Я… я не выдержу. У меня характер творческий.

Валентина медленно подняла глаза. Собчак тем временем уже тестировала диван на предмет «генетической совместимости», нажимая на подушки с таким выражением лица, будто они ей что—то должны.

– Я… не знала, что ты можешь бояться, – шептала Валя про себя.

– Я сама не знала, – хлюпнула Кляпа. – Я думала, что я бессмертная космическая шмара. А оказывается – я просто шмара. И у меня всё пошло по швам, Валюша. Я боялась тебя, стебала, контролировала… а ты – моя последняя надежда. Даже не на спасение, а хотя бы на то, чтобы остаться собой.

Валентина выдохнула. Не от облегчения. От перегрузки. В голове теперь было две напуганные женщины, одна из которых раньше считала себя всесильной. А в квартире – Ксения Собчак с пультом и намерением сканировать полки на предмет сексуального потенциала.

– Значит, мы в одной лодке? – спросила Валя.

– В надувной шлюпке на гигантском космическом унитазе, – мрачно уточнила Кляпа.

– А что мы будем делать?

– Пока – не паниковать. Хотя, если ты разрешишь, я тихонечко поору в уголочке твоего мозга.

– Разрешаю.

– А-а-а-а-а… – раздалось внутри с таким сдержанным надрывом, будто кто—то в наушниках слушал «Реквием» на ускорении.

Жука, тем временем, открыла антресоли. И всё, что нашла – это свёрнутый в комке старый плед и сломанная гирлянда. И, кажется, в её глазах впервые промелькнула тень уныния. Хотя, возможно, это была только настройка лазерного прицела.

– Осталось шесть дней, семнадцать часов и пятьдесят три минуты, – сообщила она в пространство. – Рекомендую приступить к зачатию до наступления критического периода. И начните, пожалуйста, с уборки. Желательно не веником, а хоть какой—то репродуктивной инициативой.

Валентина закрыла глаза. Чтобы не видеть. Чтобы услышать. Чтобы не разозлиться раньше времени. Кляпа внутри молчала. Видимо, затаилась, считая остатки надежды. Или ковыряясь в пледе на антресоли.

Жука—Собчак остановилась посреди комнаты, как человек, которому предложили сесть, но не объяснили, где именно он рискует пятой точкой. Она с хрустом раскрыла блокнот, в котором было столько табличек и графиков, что у Валентины затряслись глаза – организм воспринял это как бухгалтерскую атаку.

– Переходим к тестированию, – объявила она голосом, способным остановить миграцию леммингов. – Требуется демонстрация ваших сексуальных навыков. Немедленно. В текущих бытовых условиях.

– Демонстрация чего? – переспросила Валя, моргнув так, как будто кто—то предложил ей станцевать в суде над собой.

– Базовая сексуальная инициативность. Простые формы соблазнения. То, что у вас называют… флиртом.

Кляпа в голове издала короткий, писклявый визг, как кнопка аварийного выхода в маршрутке.

– Ты слышала? Она хочет, чтобы ты танцевала страсть на ковре из Икеи. Валюша, пожалуйста, умри сейчас – потом мне будет проще вытаскивать твои остатки из пепельницы.

– Я… – начала Валя, но рот пересох. Губы слиплись в знак протеста.

– Начинайте, – велела Жука и щёлкнула ручкой, как будто этим движением активировала капкан. – Протокол сто сорок четыре—К: визуальная подача и вербальная завлекаловка. Вариант без партнёра. Время пошло.

Валентина стояла посреди гостиной, одетая в халат, который уже давно утратил любые намёки на форму, и носки с розовыми мишками. Идеальный образ сексуальной пантеры, если эта пантера – архивариус на пенсии, переживший развод с лампочкой.

– Ну… – произнесла она, сделав шаг в сторону, потом передумала и сделала тот же шаг назад. Получилось движение рачка, обиженного на геометрию.

Жука хмыкнула. В её блокноте что—то заскрипело.

– Это что сейчас было? Предварительная разминка? У нас на планете даже пробирки подают себя увереннее.

Валентина сделала глубокий вдох, напомнив себе, что хуже уже было. Например, в Суздале. Например, когда застряла в брюках начальника. И если уж она тогда не исчезла в небытие, то сейчас точно заслуживает Нобелевку по стыду.

Она поправила халат, вытянулась в непонятное подобие «привлекательной позы», которую видела в глянцевом журнале, но почему—то вышло что—то среднее между "меня сводит ногу" и "я прячусь от комаров". Затем попыталась медленно провести рукой по бедру – получилось движение, больше похожее на то, как вытирают стол после супа.

– Продолжайте, – сухо подтолкнула Жука, не поднимая глаз от таблицы.

– Ну… привет, – пробормотала Валя, чувствуя, как уши нагреваются до температуры греха.

– Это ваша вербальная завлекаловка?

– Я… ну, да…

– Прекрасно. На нашей планете это бы сработало, если бы вы обращались к печке. Печка, возможно, бы заинтересовалась. Из вежливости.

Валентина попыталась обольстительно повернуться – халат поехал вперёд, нога встала назад, центр тяжести исчез. Всё закончилось тем, что она чуть не плюхнулась на ковёр и в панике схватилась за штору.

– Растительность не помогает, – отметила Жука, не поднимая взгляда. – У нас в оранжерее один трепетник подмигивает убедительнее. Он, кстати, зацвёл.

Кляпа в голове уже рыдала. Сдавленно, как будто кто—то прятал плач под подушкой.

– Валюша, я не знаю, как ты выживала на этой планете. Это не флирт. Это… охота на жалость. Ты танцуешь, как будто хочешь извиниться перед мебелью.

Валя, отчаявшись, решила пойти ва—банк и начала медленно покачивать бёдрами. Если бы она знала, как выглядят бёдра в покое, то не удивилась бы – сейчас они двигались как два разных существа, пытающихся уйти в противоположные стороны, но вынужденно соединённые тазом.

– Это призыв к размножению? – с неподдельной болью в голосе спросила Жука. – Вы уверены, что это не экзорцизм?

Валентина резко остановилась. Сердце билось так, как будто тоже хотело сбежать из тела, не дожидаясь формальностей.

– Всё… я закончила…

– Невозможно. Вы даже не начали. С таким уровнем презентации вы можете рассчитывать максимум на скрещивание с дождевым червём. И то – при его согласии.

Валя опустилась на диван. Даже не села – именно опустилась, как пельмень в кипяток, у которого отобрали иллюзию плотности.

Жука щёлкнула ручкой. И записала что—то, очень длинное. Словно аннотацию к провалу. Или список рекомендованных реформ.

– Хорошо, – произнесла она наконец. – Зафиксировано. Пункт: "Зачатие через танцевально—гримасную форму воздействия – не рекомендуется." Запасной план будет запрошен. До следующей попытки остаётся пять дней, восемь часов, тридцать четыре минуты.

Валентина молча кивнула. Даже не головой – просто вселенной внутри себя. Мол, да. Конечно. Ещё раз так станцую – и точно кого—нибудь вырою. Сама. С лопатой.

Кляпа внутри захныкала:

– А ведь когда—то я мечтала стать легендой. А теперь я – сожитель комедиантки с гибкостью офисного кактуса.

Жука—Собчак, словно невидимая команда дала ей сигнал, развернулась к кофейному столику и, с видом человека, который вот—вот пересчитает твои родинки в бухгалтерской ведомости, достала из внутреннего кармана планшет. Устройство выглядело внушительно – как будто в нём одновременно хранились архивы космической налоговой и чертежи межгалактического презерватива.

– Переходим к официальной части, – сказала она и провела пальцем по экрану.

Планшет пискнул, мигнул, и над ним вспыхнула голограмма. В воздухе зависли полупрозрачные таблицы, графики и диаграммы. На одном – линия, которая, судя по наклону, стремилась зарыться в земную кору. На другом – силуэт женщины с подписью: «Объект #349—А: низкий коэффициент обольщения, высокий риск социального отторжения, предельный уровень сдержанности».

– Согласно последним обновлениям из Главного Репродуктивного Центра, – продолжила Жука, листая страницы одним сухим движением, – вы обязаны достичь стопроцентного выполнения плана «Зачатие» в срок, не превышающий пяти земных суток.

– Стопроцентного? – переспросила Валя, чувствуя, как ноги снова хотят слиться с полом.

– Именно. Один зачатый эмбрион. Желательно – одноклеточный, но с перспективой. Иначе… – она сделала паузу, на которую в кино обычно наслаивают тревожный гул – …вы подлежите планетарной переработке.

Валя вытаращилась на голограмму. Та мигнула и показала крупным планом мусорный бак с надписью «органическое». Подпись под изображением гласила: «Проект признан безнадёжным. Переработка на биоудобрения».

– Переработке? – сипло уточнила Валентина. – Это шутка?.. Это какая—то ваша инопланетная метафора?..

– Увы, – отрезала Жука. – Всё буквально. По первичному составу вы, к счастью, подходите для программы удобрений классов C2—C4. Ваше мясо, конечно, не содержит достаточной питательности, но кости можно перемолоть в структуру для тепличных подложек. У нас сейчас рост цен на кальций.

В голове у Вали зажужжало. Не от страха – от паники, которая сбилась с ритма и пошла вразнобой.

– Кляпа! – взвизгнула она мысленно. – Скажи что—нибудь!

– Это ложь, – дрожащим голосом отозвалась Кляпа. – Нет, то есть… это не ложь, это скорее… перспектива. Но всё не так плохо. Мы можем всё исправить. Всё! Ещё есть время. Ещё есть мужчины. Ещё есть позы. Я готова действовать! Я соберусь! Устроим марафон! Мы нагоним план!

– Марафон? – прохрипела Валя. – Ты в своём космическом уме? Я не марафонец! Я лежачий камень с внутренним недоверием к людям!

– Мы справимся! – заверещала Кляпа. – Я клянусь! Я активирую все протоколы. Я пересмотрю позы. Я даже… я даже пересчитаю твои чакры вручную, если понадобится. Но, пожалуйста, не надо переработки. Мне… мне нравится быть тобой, хотя ты и тормоз.

Валентина уставилась на голограмму. Та теперь показывала эмбрион. Одинокий, мелкий, крутящийся как невесомый знак вопроса.

– В случае невыполнения плана, – продолжала Жука, вычерчивая пальцем новую схему в воздухе, – куратор Кляпа будет отозвана и направлена на переобучение в Центр Поведенческой Реабилитации. Там ей будут вживлять память креветки и принуждать к посеву репродуктивных агитаций среди улиток.

– УЛИТОК?! – заорала Кляпа. – НЕТ! Я НЕ МОГУ ТАК! У меня спина! У меня харизма! Я создана для страсти, а не для гастроподов!

Валя чувствовала, как шевелится под черепом страх. И не обычный, а какой—то вежливый, с галстуком. Тот, что не кричит, а объясняет: «Вы – ошибка. Мы её исправим. Спасибо за участие».

– Убедительная просьба, – заключила Жука, закрывая планшет. – Приступайте к зачатию с тем, что есть. Или хотя бы с тем, что движется. Мы не ограничиваем вас в фантазии, но просим избегать предметов домашнего обихода – отчёты потом сложно интерпретировать.

Валя покачнулась. Не от слабости, а от глубинной мысли, что жизнь её, возможно, закончится не смертью, а формулировкой: «Проект отклонён за неэффективность флирта».

Кляпа судорожно шептала:

– Мы всё исправим. Я всё пересчитаю. Я даже заставлю тебя носить кружевное бельё без внутреннего отвращения. Только не отдавай нас в планетарную переработку. Мне ещё жить и оргазмировать.

Жука направилась к кухне, бросив на ходу:

– До следующего отчёта осталось девяносто часов. Надеюсь, вы найдёте применение своему халату и внутреннему драматизму. Планета ждёт. И очень не любит ждать.

Валентина смотрела на закрывающийся планшет, как на финал своей повестки дня. А внутри головы стояла тишина. Та самая, из которой не рождаются идеи – только тихое эхо мысли: «И это ещё не дно».

А ведь и правда… до отчёта – ещё девяносто часов. Всё впереди.

Жука—Собчак вновь щёлкнула по планшету, который, казалось, питался абсурдом и бюрократией напрямую. Голограммы с графиками исчезли, сменившись на новый экран – перечень лиц с чёткими фото, строчками характеристик и пугающе деловым заголовком: «Кандидаты на оплодотворение. Группа риска и пригодности».

– Переходим к селекции, – сообщила она, как будто собиралась выбирать зерно из проса, а не чью—то потенциальную сперму.

Валя затаила дыхание. Даже не от страха – от предчувствия того, как именно в этой квартире прозвучит фраза «группа пригодности».

– Объект первый, – сообщила Жука, перелистывая экран. – Сергей Валентинович. Возраст сорок два. Профиль: начальник, претендующий на роль самца—альфы, но с очевидными физиологическими и психологическими расхождениями. Индекс плодовитости – средний. Уровень инициативы – высокий. Потенциальные риски – театральность, патологическое самомнение, повышенное содержание холестерина в семенной жидкости.

– Простите… – всхлипнула Валя, – как вы узнали про холестерин?

– У нас доступ к офисному холодильнику. Его масло – прямой донос.

– Перспективность? – продолжала Жука, не обратив внимания. – Только при отсутствии других кандидатов и наличии липидной терапии. Оценка – два с плюсом.

– ДВА С ПЛЮСОМ? – выкрикнула Кляпа внутри головы. – Мы чуть не умерли в Суздале! Мы прошли через Наполеона в носках! А она – на два с плюсом?!

– Двигаемся дальше, – объявила куратор. – Курьер Паша. Возраст двадцать восемь. Профиль: транспортная доступность, физическая активность, низкий уровень абстрактного мышления. Генетический материал – среднего уровня. Привлекательность – ситуативная. Эмоциональная устойчивость – стабильная, но с элементами пахнущей простоты.

Валя крепко зажмурилась. Перед глазами всплыло лицо Паши с вечной жвачкой и фразой «Ща, детка, дам тебе скидку на минералку».

– Потенциал – умеренный. Возможна передача базовых инстинктов, но есть риск рождения ребёнка с наклонностями к рэпу и спортивному питанию.

– И что? – пролепетала Валя. – Это плохо?

– На усмотрение Совета. На текущий момент – оценка три.

– Это… на балл выше Валентиновича?

– Курьер стабилен. Валентинович – поэма в трёх действиях, где каждое – плохо срежиссировано.

Следующий кандидат появился с плавным щелчком. Очки, небрежный худи, футболка с надписью «Error 404: date not found».

– Иван. Айтишник. Возраст двадцать пять. Технически грамотен, психоэмоционально спокоен, вежлив…

– Ну хоть тут без катастроф, – выдохнула Валя.

– Именно. Биологически непригоден. Отмечен как «гипотетически недосягаемый». Оценка – ноль. Но… – Жука приподняла бровь. – За внешность и терпение – почётный значок наблюдателя.

Кляпа вздохнула. Сильно. Как шкаф.

– Я всегда знала, что Ваня не для нас, – пробормотала она. – Слишком он… слишком человек.

Щелчок. Новый экран. На нём – широкое лицо, румяные щёки, слегка лысеющие виски и добродушная ухмылка, с которой, кажется, можно и в разведку, и на родительское собрание.

– Гриневич. Андрей. Известен как Гриня. Возраст двадцать лет. Профиль: бывший одноклассник. В школе – буллинг, после школы – компенсаторная симпатия. Работа – продажи. Степень влюблённости в объект – стабильно растущая.

– О нет… – прошипела Валя. – Только не он…

– Потенциал – высокий. Генетика пригодная. Эмоциональный фон – насыщенный, но нестабильный. Риск слияния с носителем – велик. Возможен эффект «зависания в коконе взаимных воспоминаний». Ребёнок может родиться сентиментальным. И с кепкой.

– Это ещё хуже, чем с холестерином, – вздохнула Валя. – Эмоции… Боже, дайте мне кого—нибудь, у кого хотя бы кредитная история в порядке.

Жука строго посмотрела на неё:

– На текущий момент этот кандидат – лучший.

– Лучший? – взвизгнула Кляпа. – Из чего мы выбираем? Из дегустационной панели из пяти банок с надписью «ну хоть не таракан»?

Планшет мигнул. Экран показал список: «Резервные кандидаты: библиотекарь, сантехник, водитель маршрутки, тренер по зумбе, преподаватель философии (на рассмотрении)».

– Мы обязаны продолжить анализ, – произнесла Жука. – Но приоритетом остаются первые четыре. Остальные будут активированы в случае вашего полного отчаяния.

– Я уже в нём, – сказала Валя. – Я в таком отчаянии, что готова зачать от самого списка.

– Это не предусмотрено, – ответила Жука. – Но я зафиксирую ваше состояние как «эмоционально нестабильное, но потенциально отзывчивое».

Планшет щёлкнул. Таблица исчезла.

– До следующей попытки – семьдесят восемь часов, – подвела итог куратор. – Выбирайте. Или, по крайней мере, начинайте гладить кого—то глазами.

Валентина уставилась в пол. Пол, как всегда, был не против. Но ответа не дал.

Жука—Собчак защёлкнула планшет с таким выражением лица, словно только что подписала смертный приговор личному пространству Валентины. Пиджак её чуть скрипнул на плечах, как театральный занавес перед репризой.

– Инструкция по действиям загружена в ваше подсознание, – произнесла она, будто говорила не с человеком, а с программируемым тостером. – Повторять не буду. Отработаете самостоятельно. Срок – семьдесят восемь часов. Потом я вернусь.

Повернулась к двери с холодной грацией человека, покидающего судилище, где подсудимый был виновен уже по факту наличия души.

– Если за это время не будет достигнут хотя бы один доказуемый сексуальный акт с зачатием или, на крайний случай, с намёком на моторику, – добавила она, задержавшись у порога, – я лично займусь вашей утилизацией. Причём в прямом эфире. На моём канале. С донатами и таймкодами.

Валя моргнула. Потом ещё раз. В голове раздалось какое—то шуршание – то ли это затихала Кляпа, то ли психика сворачивала коврик.

– Это будет интересный контент, – добавила Жука и слегка наклонила голову. – Говорят, вас в России любят за страдания. Так пусть хоть одно из них будет хорошо смонтировано.

Она хлопнула дверью – не слишком громко, но с тем хрустом, после которого в квартире обычно зависает ощущение, что никто больше не войдёт. Никогда.

На какое—то время повисла тишина. Холодильник затих. Кляпа не подавала признаков жизни. В розетках повисла такая тишина, будто и они решили временно перейти в режим молитвы.

Валентина стояла посреди комнаты, как мышь в эпицентре атомной лекции. Медленно, с достоинством, от которого осталась одна только оскорблённая челюсть, она села на диван. Потом, как будто это был конец эпохи, опустила лицо в ладони и громко, хлюпающе, без романтики, зарыдала.

– Я не подписывалась, – выплюнула она сквозь слёзы. – Я вообще не регистрировалась на эту галактическую вакансию! Я хотела вести отчёты! Писать заявки! Распечатывать служебки с грифом «копия»! Я хотела умереть на офисном стуле, а не в прямом эфире с формулировкой «недозачатия»!

Плечи её вздрагивали, нос предательски шмыгал, а халат предательски обтягивал, будто собирался участвовать в этом унижении до последнего шва.

Где—то в темени, как слабый вай—фай на даче, зашуршала Кляпа.

– Валюша…

– Что? – всхлипнула Валентина. – Хочешь ещё одну таблицу? Новую миссию? Убеждение, что, если я выучу все позы Камасутры и выложу их на полу из фасоли – нас кто—нибудь оплодотворит?

– Нет, – сказала Кляпа. Тихо. Без привычного ерничания. – Я просто… я хотела сказать, что мне жаль.

– Чего тебе жаль? Что я человек с лицом как у бухгалтерии и либидо, которое спит с тапками?

– Жаль, что я подумала, что всё будет просто. Что ты – просто тело. А я – просто в нём. Что мы справимся за месяц, максимум – за квартал. А ты, оказывается… ты живёшь. Чувствуешь. Кричишь, когда страшно. И шмыгаешь, когда обидно. И… чёрт, я даже не знала, что ты умеешь так плакать. Прямо в цвет стен.

– Спасибо, – фыркнула Валя. – В следующий раз поплачу узором.

– Я боюсь, Валюша. – Голос Кляпы звучал, как у кошки, запертой в шкафу с книгами по биологии. – Меня, если что, не в мусор. Меня на переобучение. В отдел сопровождения слизней. Я буду помогать им заводить пары и следить, чтобы они не разъехались при трении. У нас, конечно, сочувствие к моллюскам, но… это не то, чем я хотела заниматься.

Валентина сморгнула очередной рывок слезы и неожиданно усмехнулась. Еле—еле, уголком губ, как человек, которому показали мем во время похорон.

– Слушай… а может, мы обе просто облажались?

– Нет. – Голос Кляпы дрогнул. – Мы не облажались. Мы просто… слишком разные. А нас засунули в один шкаф. И дали пульт. Без инструкции.

Между ними повисло молчание – не от равнодушия, а от усталой перегрузки, в которой уже не находилось слов, способных объяснить хоть что—нибудь.

Диван под Валей скрипнул. Может, от сочувствия. Может, от того, что тоже хотел обратно в «бухгалтерию». Туда, где не летают кураторы. Где не считают холестерин по запаху масла. Где не стоит вопрос: «Ты зачала или ты уже компост?»

И в этой тишине, полной взаимного бессилия, они обе впервые почувствовали, что, может быть, внутри них живёт не только провал. А ещё – что—то общее – острое, тяжёлое, неуютное чувство, которое иначе как страхом и не назовёшь.

И, возможно, маленькая, очень уставшая, но упрямая надежда.

Минуты текли, как кисель по шершавой столешнице: вязко, с неприятным звуком, и в никуда. Валентина сидела на диване, шмыгала носом и ощущала себя не человеком, а переваренным гарниром к чужой межгалактической трапезе. Кляпа молчала – либо утонула в стыде, либо рыла тоннель в параллельную вселенную. Всё тело болело от обиды, а разум – от бессилия, которое даже не прикрывалось философией.

Слёзы закончились не потому, что стало легче, а потому что организм посчитал: если всё равно никто не приходит спасать, смысла в сырости нет. Валя вытерла лицо краем рукава, который для этого явно не предназначался, встала с дивана с тем самым звуком, с каким поднимаются старые коты в ненастье, и решительно поставила ноги на линолеум. Пол слегка вздрогнул, как будто сам не ожидал от неё таких заявлений.

– Всё, – сказала она вслух. Голос ещё был чуть влажный, но в нём уже зазвучало то, чего давно не слышали ни подушки, ни занавески, ни даже Кляпа. – С меня хватит. Я – не капсула. Я – не инкубатор. Я – вообще—то человек. И если я кого—то и зачну, то исключительно по собственному моральному извращению, а не по ведомости с голографическим штампом.

Кляпа осторожно прошипела из темени:

– Валюша, это ты сейчас что… заявляешь? Заявляешься?

– Я заявляюсь, – подтвердила Валя. – Заявляюсь обратно в своё тело, мозг и право сидеть в халате и ничего не делать. По собственной инициативе. Сюда, в квартиру, где никто не имеет права навешивать на меня графики секса с философскими подтекстами и таблицей с калорийностью партнёров.

– То есть… ты бунтуешь?

– Я объявляю себя независимым государством. С паспортом, суверенитетом и правом отказа от зачатиемании.

Кляпа засопела – не то от страха, не то от возбуждения. Там внутри, видимо, пошла проверка протоколов на случай мятежа.

– Валюша, давай не будем торопиться… может, мы просто немножко переработали, и тебе нужно…

– Мне нужно? – переспросила Валя. – Мне нужно, чтобы инопланетные бабы перестали устраивать у меня в жизни «Ревизорро», совмещённое с реалити—шоу «Ты и сперматозоид: кто кого». Мне нужно право на тишину. На ошибку. На одиночество. И да, может быть, на то, чтобы влюбиться, а не зачать под хронометраж.

Она вздохнула, откинула волосы назад, будто там были локоны, а не усталость, и пошла на кухню. Чайник ждал этого момента, как актёр второго плана – своего выхода. Он загудел с таким энтузиазмом, будто тоже устал быть предметом кухонного фона в чьей—то половой трагедии.

– Валюша, – шепнула Кляпа, – если мы откажемся… ты понимаешь, что нас… ну… могут…

– Пусть. – Валя повернулась к окну. За стеклом кто—то выгуливал собаку, ребёнка и свои нервы. – Пусть делают, что хотят. Я всё равно больше не буду выполнять сценарии, написанные галактическими менеджерами, страдающими от синдрома бога.

Кляпа затихла. Не от страха. Она судорожно составляла в уме новый хитроумный план – не столько спастись, сколько перехитрить Валю и вернуть контроль, хотя бы через хитрость, хотя бы через кофе с намёками.

А Валя взяла кружку, крепко сжала её, как будто это был руль от жизни, и добавила:

– Теперь я сама себе пилот. И пусть хоть вся их галактика сгорит в котлете за три двести.

Дальше был только кипящий чайник, запах остатков растворимого кофе и неуловимое ощущение, что в этой квартире впервые за долгое время стало хоть немного теплее.