Тюремная камера делает жалким любого, так же она поступила и с Икаром.

Из-за решетки он казался совсем невысоким и незначительным. Ему пришлось снять свой итальянский костюм и часы «Панерай» и надеть отвратительный оранжевый комбинезон и резиновые шлепки. Его одиночная камера была оборудована умывальником, унитазом и бетонной кроватью-полкой с тонким матрацем, на котором он теперь и сидел.

– Знаете, – сказал он, – у каждого человека есть своя цена.

– И какова ваша? – спросил я.

– Я ее уже заплатил. Потерял все, что у меня было. – Он посмотрел на меня своими светло-голубыми глазами, совсем не похожими на глаза его погибшего сына Карло. – Я говорил о вашей цене.

– О моей? Я не продаюсь.

– Так, значит, вы просто недалекий патриот? Делаете все это из любви к своей стране?

– Да.

Он рассмеялся:

– Я уже слышал нечто подобное. Это всего-навсего означает, что другая сторона предложила меньше.

– Нет такой суммы, которая заставила бы меня продать свою страну.

Икар посмотрел на меня с жалостью, словно я слабоумный.

– Что ж, ладно. Возвращайтесь в свою страну. Но вы ведь знаете, что вернетесь домой куда беднее, чем надо.

– В отличие от некоторых я, по крайней мере, могу уехать домой, – поддел его я.

Икар улыбнулся, и от этой улыбки мои руки внезапно похолодели. Я словно бы смотрел в лицо будущему.

– Неужели?