Я для приличия посидел четверть часа, листая «Историю древнего мира», которую прихватил из малого зала. В давние времена кошачья магия была куда сильнее и проникала буквально во все сферы жизни. Но котики стали истреблять друг друга, словно перепутали собратьев с крысами и прочими вредителями. И в один не прекрасный день произошёл жуткий магический взрыв, который почти не оставил камня на камне от старых городов и деревень, а кроме того, унёс почти всю силу. Котики оказались снова в общинно-первобытной эпохе. Постепенно магия вернулась, но была уже гораздо слабее. Но остались кое-какие старые артефакты от прежних времён да обрывки древних манускриптов. В общем, по шее котики получили, но без потопа.

Когда я возвращал книгу на место, Ёжиков все ещё пасся у того стеллажа. А на нашем спальном этаже жизнь кипела. Преподаватели сдавали лакеям парадные фраки, кто-то требовал свежий повседневный, Мальков искал оторвавшийся от туфли помпон.

— Да вот же он, у Кошанского! Сзади! — громко захохотал Борис, стоило мне появиться в коридоре. Смех прервала пощёчина. Эдик брезгливо отряхнул лапу:

— Заткнись, отказник!

Борис злобно стрельнул глазами, но ответить Пушехвостову не решился. Я зашёл в комнату, быстро переоделся и направился в общую гардеробную с охапкой парадного обмундирования.

Напротив как раз была дверь покойного Масянского. Занятно. Его комната располагалась так, что можно было при определенной ловкости заглянуть в окна других преподавателей. Неужели Валерьяныч подглядывал за нами? Скорее все-таки платил прислуге за сведения. Или он был ещё и извращенцем? Спальни в этой стороне считались не самыми удобными, но Масянский лично выбрал свою.

Мимо меня прошмыгнул симпатичный котейка с детской мордашкой и скрылся за дверью соседней с Масянским комнатки. Я удивлённо захлопал глазами. Студентам вход сюда был запрещён, да и одет он был не в форменные цвета.

Из гардеробной неторопливо вышел Эдик с новеньким сюртуком:

— На твою долю тётя Тоня тоже заказала.

Так звали кастеляншу, которая благоволила нам благодаря щедрым пожертвованиям наших семей.

— А кто живёт там? Увидел сегодня какого-то мелкого. Непохож на преподавателя, — шёпотом спросил я у приятеля.

— А-а, это из администрации. Книжная моль, — хмыкнул Эдик, — вообще, нормальный кот, мы с ним как-то пиво вместе пили, пока ты над своей диссертацией чах. Он только с этого года у нас окопался. Кажется, у администраторов все кровати заняты, его к нам и направили. Все равно в той мышиной норе ни один уважающий себя преподаватель жить не будет.

— Норе?

— Ага. Гляди!

Эдик весьма бесцеремонно стукнул в дверь и едва дождавшись ответа, распахнул её.

— Привет, Андрей! Это мой друг Василий. Теормагия.

— Кошанский, — коты при знакомстве обычно называли фамилии.

— Чижиков, — я пожал его лапу.

Сделаю тут крохотный экскурс в историю Великой Котовии. Подлинно «кошачьи» фамилии носили только самые древние семейства, ведущие свою родословную из глубины веков. А вот новое дворянство, «птенцы гнезда» царя-реформатора Котослава Когтистого, получило птичьи и звериные наименования родов. Причём раздавал их сам Государь как Бастет на душу положит. Пришедший на смену Котославу Тихон Старовер полностью свернуть с пути, на который направил страну его деятельный папенька, уже не смог, но окружил себя старинными фамилиями и возродил ряд традиций, с которыми истово боролись сторонники реформ. До сих пор, хотя на троне восседал уже внук Тихона Филимон Хвостомирович, условные «птенчики» — как снисходительно прозвали новое дворянство — нечасто занимали высокие должности в министерствах да при дворе, особенно последние пять лет, хотя нередко были куда прилежнее и успешнее в учёбе потомков Муриков и Кыськиных.

Остальной кошачий народ носил фамилии — производные от имён: Васькины, Тишкины, Муськины и тому подобное. Мещане старались выправить документы с более благозвучными Васиными да Марьиными, и это неплохо пополняло казну. Васильевыми, Петровыми и прочие становились котята, рождённые от дворян, но не признанные своими отцами. Соответственно, их потомки тоже носили такие фамилии и могли заслужить дворянство. А вот никаких Кузнецовых, Плотниковых и так далее в империи не водилось. Как прогрессивные коты, мы с Чижиковым никакого предубеждения друг перед другом не испытывали.

Комнатка была совсем маленькой, почти коморка Гарри Поттера, разве что не под лестницей, и не особо уютной. Коротенькая тахта, на которой я бы уже вытянуться в полный рост не смог бы. Крошечный стол ровно на одну тетрадку, табуретка вместо стула и пара крючков на стене. Вот и всё убранство.

Окна выходили в маленький дворик между нашим корпусом и административным зданием. Очень неплохо была видна галерея на четвёртом этаже, ведущая в домовой храм.

Все это давало ещё больший простор для подозрений. Мало ли кто и с кем мог там тайно встречаться, тем более даже до меня доходили слухи о подпольной торговле кошачьей мятой и валерианкой церковными служками. Я припомнил, что последние страницы в книжке были вырваны. Вполне вероятно, что причиной гибели любопытного профессора стали его новейшие наблюдения.

Чижиков был рад нашему визиту.

— Присаживайтесь, куда поместитесь. Могу угостить кровяной колбасой. Преподавателей и студентов жалеют, а остальным такие помои дают, что все в ближайших лавках закупаются.

Я вежливо отказался, а Эдик обещал похлопотать, чтобы Андрея — вот именно это имя для кота мне представлялось странным, слишком «человеческим» — приписали к нашей столовой, раз он всё равно на учительском этаже живёт.

— Правда, сам я, признаюсь, не то чтоб поклонник их блюд. Тоже нередко со стороны заказываю, — улыбнулся мой приятель, — приползайте завтра ко мне, угощу лягушачьей икрой.

Разговор быстро перешёл на недавние события. Всё-таки смерти в академии случались не слишком часто.

— Следователь в меня как коршун вцепился: а что я видел, а что я слышал… А мне комнату только в Котий день выделили. Масянский был, конечно, недоволен, — пожаловался Чижиков.

— Почему недоволен? — удивился я.

— Так, когда эта нора была свободна, ключи от неё были у Масянского, он устроил тут свой кабинет. А потом его из-за меня подвинули. Он и воспылал ко мне жарким чувством, — усмехнулся Андрей, — мне пару раз по ошибке конверты для него под дверь пихали. Активная переписка внутри академии у товарища была, должен тебе сказать.

Ага, смекнул я, уважаемый профессор всё-таки промышлял шантажом.

Когда следующим вечером шёл в библиотеку, столкнулся в коридоре с Борисом. Тот нервно икнул и сделал вид, что объявление на двери туалета поглотило все его внимание. Кажется, подлюга замышлял очередную пакость, ведь императорские гвардейцы, следящие за всем и вся, нас уже покинули.

Однако работа над гасителем все ещё стояла на паузе, Старокотов и Щукин уехали куда-то на целую неделю. Я немного посидел над черновиками диссертации, чтобы не выбиваться из графика. Когда уходил из зала, заметил Дусика.

Мой друг сидел в углу за дальним стеллажом в полном одиночестве. Меня это поразило, учитывая общительность Песцова. Иногда складывалось впечатление, что Евдоким перезнакомился не только со всей академией и гимназией, где работал, но и со всей столицей. Лишь двор Государя был не охвачен. А тут он склонился над какими-то бумажками, отгородившись от всего мира. И моему появлению тоже не обрадовался, а стал неловко прятать записи.

«А если Дусик проводит своё расследование?» — подумалось мне. Я не захотел смущать его и просто помахал лапой, проходя мимо. Мне показалось, что Евдоким облегчённо вздохнул, поняв, что я не полезу с расспросами.

Я поднялся на спальный этаж. Тут было тихо. Интересно было бы заглянуть в комнату Масянского, но наверняка она заперта. Запасные ключи от всех помещений на этаже должны были храниться у старшего лакея. Я прошёл в тот аппендикс, как будто намеревался навестить Чижика. А вдруг как раз убирают ту комнату? Если же Андрей дома, предложу сходить в лавку за сыром. У двери Масянского возвышалась знакомая широкоплечая фигура Ёжикова. Заметив меня, он тут же метнулся к гардеробной и стал громко стучать.

— Вот бездельники! — пожаловался он мне, когда я забарабанил в дверь Андрюши. — Не дождёшься от них смены белья.

Пришлось сочувственно кивнуть. «Значит, в библиотеке не нашёл, хочет в комнату пробраться», — усмехнулся я про себя. Странно, что следователь затих, как будто ничего и не случилось. Василий Матвеевич совсем не знал, как тут принято расследовать подозрительные смерти. Может, это показное бездействие в ожидании, когда преступник выдаст себя?

Чижикова не было в норе, и я скрылся в ближайшей уборной. С местным лотком я уже почти примирился, только тряпочки вместо туалетной бумаги раздражали. Эх, запустить бы её производство. Жаль, подробностей не знаю, как она у нас делалась. Выйдя из «храма одиночных раздумий», заприметил нового гостя под дверью Масянского. Дусик! Но ведь про него ничего такого в книжке не было… Однако нечто могло случиться в тот самый седьмой день, и Масянский помер, не успев записать увиденное. Нет, не верю!

Я окликнул Дусика, а он, как ужаленный, отпрыгнул от двери и тут же стал скрестись в гардеробную, хотя приходящих преподавателей наши лакеи не обслуживали.

— Э-э… мнэ… пуговица с сюртука потерялась. Вот незадача… Представляешь, да? — сконфуженно проблеял Дусик, неловко пряча за спиной какие-то листки. — Понадеялся, что тут запасная есть. А то негоже… Ну ты понимаешь.

Усы Евдокима прижались к щекам, что обычно случалось, когда коты сильно смущались.

«Неужели он в сговоре с Ёжиковым?» — думать о таком не хотелось, но поведение Евдокима вызывало вопросы. Что ему тут надо?

Мимо пронеся Назар, один из лакеев.

— Любезный, нам бы запасную форменную пуговицу раздобыть, — обратился к нему я, внимательно наблюдая за реакцией Дусика. Тот поспешно закивал, стыдливо пряча глаза. «Ой врёшь, дружок! Не нужна она тебе. Не за этим ты тут ошиваешься».

— Конечно, Василий Матвеевич, сейчас принесу. Вам одну? — прислуга любила меня за щедрые подарки к праздникам и скромный нрав.

Я повернулся к другу.

— Да, одной достаточно. Благодарю покорно, — едва слышно произнёс он, и получив пуговицу, спешно покинул наш этаж. Я проводил его расстроенным взглядом. «Проклятье! Нет, буду верить в лучшее!»

Вечером мы с Чижиком и Эдиком снова собрались на колбасные посиделки. Я был весьма рассеян, погружённый в мысли о Евдокиме. Но как только разговор перешёл на Масянского, навострил уши. Я чувствовал себя связанным с ним полученной от него магией. А то, что мне досталась сила профессора, я уже не сомневался.

Семёна Валериановича в академии не любили, мало кто отзывался о нём тепло, хотя и плохо о покойнике старались не говорить из-за суеверий. Вдруг дух его ещё тут витает и поквитается. Чижик рассказал, что среди управленцев ходят слухи, мол, покойник был фискалом Тайной службы и имел глаз-алмаз — особый артефакт, позволяющий видеть на больших расстояниях и замечать всякие детали. Вот из-за лишних сведений профессора и прибили. Может, сама Тайная служба, потому и следователь молчит.

Я знал, что это всё полная чушь: подобный артефакт, если и существовал, то только в сокровищнице Государя.

— Да помер — и шут с ним. Невелика потеря, — махнул лапой Эдик, — будем считать, что счёт в пользу «К».

— Клановые разборки? — оживился тут же Чижик.

Я презрительно фыркнул, выражая своё неудовольствие.

— Не думаю. Особенно если подушкой придушили. Мы ж не в младшем классе.

— О, я только сейчас понял, наконец, почему дед настоял на твоём домашнем обучении. Ты бы всех «М» подушками забил, — хохотнул Эдик.

Я не удержался, схватил с кровати подушку и запульнул в Пушехвостова.

— Эй, я все-таки родственник Государя!

— О-о-очень дальний, — злорадно захихикал я. Эдик печально вздохнул, и я перестал смеяться. После смерти отца ему светили лишь пара небольших поместий да скромный годовой доход. Все остальное состояние по майорату отходило его брату. И Эдика как бедного родственника был рад задолбать поручениями старейший дед императорского дома.

Заглянуть в комнату Масянского мне удалось следующим утром, когда я забегал в гардеробную. Лакей не принёс мне чистую рубаху, прежде такого не случалось.

В комнате шебуршался незнакомый мне слуга, видимо из новеньких. Неудивительно. Простые кошки слыли ужасно мнительными и суеверными, до жути боялись покойников, и думаю, старожилы приложили все усилия, чтоб избежать уборки на месте убийства. Выглядело помещение совсем нежилым: полиция или та самая Тайная служба выгребла не только бумаги, но и все личные вещи Валерьяныча, на месте остались только мебель и занавески. Даже ковёр и постельные принадлежности куда-то делись.

Я за завтраком рассказал об увиденном своим приятелям, мне особенно интересна была реакция Евдокима. Но он промолчал, а вот Андрюша не сильно удивился:

— Чернявые в первые сутки там все перерыли, а потом носили и грузили коробки и корзины в «мышеловку».

«Мышеловкой» в шутку называли полицейские кареты из-за забранных решёткой окон и двойной двери.

— Кому нужны его вещи?

— Кто знает. Может, Масянский действительно фискалил, вот и изымали доклады да доносы.

— Интересно, кто последним видел Валерьяныча… — забросил я удочку.

— Ну, кто бы ни помог ему на тот свет отправиться, мы его осуждать не будем, — хмыкнул Дусик.

Ох! Но в конце концов, я же не полиция и не жандармерия. Даже если мой друг кокнул Валерьяныча, я не обязан никому сообщать об этом. Однако неприятное чувство всё равно сосало под ложечкой.

На фоне моих терзаний из-за странного поведения Евдокима мы очень быстро сдружились с Чижиком — такое прозвище я дал новому приятелю. Я разделял прогрессивные воззрения Андрея. Он был не только сторонник западной моды на вычёсывание, но и не придавал значение длине хвоста или владению магией, когда речь шла о государственных деятелях:

— Понимаешь, способности к управлению государством или дипломатии никак не коррелируются с магическими способностями. Это разное. Ты можешь быть отличным воином-огневиком, но бездарным стратегом. А умение усиливать дождь куда больше нужно в сельском хозяйстве, чем при дворе. Про хвост и говорить нечего, мозг явно не там должен находиться.

Жаль, что подобные молодые котики не имели веса в нашем государстве! Я тоже всеми лапами выступал за хвостотерпимость, тем более что хвостами мерились лишь в двух крупных державах: Великой Котовии и Мышеборской империи. А в Царапии был даже обычай купировать хвост в раннем детстве — мол, все греховные мысли идут как раз от хвоста.

Пока мы трепались, набивая пузо за столом, Чижик смотрел на меня как будто оценивающе, словно решая, можно ли мне доверять. Вероятно, он был даже сторонником конституционного правления, а такие взгляды не одобрялись властями.

Евдоким же принадлежал к «традиционалистам», родился и вырос в маленьком городке на севере. В столицу переехал исключительно ради работы учителем химии. Этот предмет изучался отнюдь не во всех учебных заведениях Великой Котовии.

Хотя считалось, что никто из нас магией не одарён, я чувствовал её еле заметную ауру у Чижика; думаю, он владел скрытым артефактом. Я не совсем понимал его должность при академии, но он явно не был заурядным мелким чиновником.

Через пару дней я стал свидетелем того, как Дусик тайно выбирается из комнаты Чижика. При этом вид у него был такой смущённо-застенчивый, что я чуть было не подумал о дурном. Но ведь у Песцова были жена и сын! Ладно, Бастет с ними, буду толерантным как европеец. А может, в первый раз, когда я заприметил в этом коридоре Евдокима, он просто перепутал двери? И к Масянскому не имеет отношения. Но вот какие тайны мадридского двора у них с Чижиком?