На крыльце «Костистой лапы» меня озарило. Я понял, что, а точнее, кто связывал Династическую комиссию и дуэль — Пушехвостовы: Силомир был на аттестации, а Эдик на поединке. Но если последний мне здорово помог, я не понимал, зачем было Силомиру вредить. Но, как известно, «кто шляпку спёр, тот и тётку пришил» — Старокотова убил Эдуард, один или с братом… Неужели?! Память мне услужливо подкинула картину смерти Мурлынова. Да и отец Фёдор, участник недавних событий, считался в академии милейшим котом. Поднять лапу на ближнего — в этом плане, как ни печально, котики были не лучше людей.

Мышелова было очень жаль, тем более я чувствовал свою ответственность за его гибель — скорее всего, о гасителе Эдик узнал от Василия Матвеевича. Надо переговорить с кузеном!

Я попросил своих сопровождающих подождать в коридоре, а сам направился в номер Пушехвостова в надежде застать его. Эдик, весьма довольный жизнью, с кошачьей вальяжностью развалился в кресле и читал какой-то журнал.

— Здоров ты, дружище, дрыхнуть. Опять вчера весь день с подушкой обнимался! Мне же назначение в Кыс-кысное ханство подписали. Та ещё дыра, да с Государем не поспоришь. Кажется, он от Дальнехвоствых намерен избавляться. Когда в Кошанское едешь?

Я замялся, моя решимость несколько приутихла.

— Да сегодня, наверное.

— Помурлыкал я во дворце с умными котами. Ты не самого удачного покровителя себе выбрал. Конечно, Двоехвостов к тебе воспылал симпатией из-за друга юности, а Государь нежно любит двоюродного деда и редко отказывает тому в просьбах… Но, знаешь, когда старик копыта двинет, ставленников его в пять минут сожрут. Все уже давно наизготовку.

— Ага, а князь их ещё переживёт, — хмыкнул я.

— Не стал бы на это сильно рассчитывать, уж очень он древний.

— Хватит о нем. Ты знаешь, что случилось со Старокотовым?

— Ага. В академии сказали, что рыбы в речку утащили.

— И всё? А как у тебя, дорогой друг, его гаситель оказался? — я внимательно следил за выражением морды кузена. Он на секунду ощерился, обнажив клыки.

— Что?!

— Я знаю, что гаситель у тебя. На комиссии им воспользовался Силомир, а на дуэли активировал ты. Отпираться бессмысленно.

— Ну ладно…

— Значит, ты убил Мышелова?

— Понимаешь… он же вас надурить хотел, себе все лавры присвоить.

— А ты вступился за сирых и убогих?!! — язвительно фыркнул.

— Старокотов сам обратился ко мне, мол, не могу ли я помочь со встречей с кем-нибудь из самых высших сфер. Он пытался обычным путём, но увяз в бюрократии. Я знал, что у вас какой-то грандиозный проект. Ты ещё пьяным прошлым летом хвастался, что возрождаете древний артефакт, заглушающий на время любую магию. Как же меня достали магически одарённые! Я Старокотову пообещал встречу на высшем уровне, расспросив о целях. Он про гаситель рассказал. Только вот ценность вашего изобретения велика, если про него знают один-два кота. А коли всем про него известно станет, то гасителем только пьяные драки прекращать да студенческие бои контролировать. Я не мог упустить шанс и забрал гаситель…

— Утопил Старокотова ради него?

Эдик опустил глаза, заметив гримасу отвращения на моей морде.

— Мышелов был осторожным…

— Ха! Но доверял слухам. Мол, из одного предела Главного храма имеется для тайных посетителей подземный ход во дворец. В общем, там всё давно перекрыто, зато есть люк в реку.

Я передёрнул плечами: ох, как неприятно было всё это слышать. Я не знал, что мне теперь с этим откровением делать.

— Ну и гад ты! — рыкнул я. — А какого пса мне на аттестации помешать хотели?

— А это Силомир придурок. Он помогал мне, я был не уверен, что справлюсь со Старокотовым один. Изображал Государева секретаря, чтоб Мышелов бодрее к подземному ходу нёсся. За участие потребовал гаситель на комиссию. Пришлось дать.

— За что же он меня ненавидит?

— Да не столько тебя, сколько отца твоего, который его бастардом кличет. Но когда ты всё равно сумел родить фаербол, брат перепугался, отдал гаситель мне, и больше мы с ним эту тему не поднимали.

Мурлынов во мне ехидно усмехнулся: «Верю-верю, сам болтун». А не позавидовал ли сам Эдичка проснувшемуся у меня дару? А я вспомнил про Масянского.

— А Валерьяныча не ты ли тоже случаем за что интересное грохнул? — спросил с невесёлым смешком.

— Ты чего, Вась, всех крыс мне припишешь? Масянский сам навернулся. Думаешь, почему следствие замяли?

— Как сам?

— Слышал небось, что у него сила была, но как под замком. Он зелье какое — то раздобыл, принял в седьмой день, чтоб магию свою выпустить. А выпустил заодно и душу! Ну а как такое в академии объявишь, тем более что тот магическую безопасность преподавал. Потому и тишина, будто ничего и не было.

История Масянского неплохо списывалась в мой пазл, хотя оставался вопрос, откуда взялась книжечка в буфетной.

И вот что мне было делать с кузеном?! Заявлять на него? Да у меня и самого рыльце в пушку. Ещё и Чижик-пыжик собирался стать террористом. Просто клуб маньяков какой-то. Только Дусик у нас один белый и пушистый… Наверное.

— Гаситель и бумаги верни!

Пушехвостов неохотно вытащил из кармана знакомый шарик и швырнул его мне:

— Что за папка? Не было никаких бумаг… твои фантазии, дружище. Спать меньше надо!

Я был готов к тому, что Эдик что-то предпримет, набросится на меня, но он остался сидеть в кресле.

— Никакого признания давать не буду, хрен что полиция докажет…

— Это… убийство Старокотова — это подло! Недостойно!

— Ну я ж не благочинный Василий Матвеевич!

Мне вспомнился разговор в экипаже о планах на дипломатическую службу.

— Уезжай на свою дипломатическую службу. Но если ещё в чем подобном замараешься, я тебя ох как накажу!

На моей раскрытой лапе появился темно-фиолетовый шарик, который на мгновение превратился в злобно щерящуюся морду Мурлынова. Кажется, правдохваты оказали мне услугу: после встречи с ними я подчинил себе, наконец, доставшуюся мне силу.

Шерсть Эдика стала дыбом, а зубы принялись выбивать дробь.

— Теперь ты тоже будешь благочиннейшим котом. А то утащу тебя к псам! — рявкнул я голосом Мурлынова.

Эдик растёкся по креслу и только беспомощно хватал воздух ртом, как рыбка, вытащенная на берег. Надеюсь, инфарктов и инсультов у котиков не бывает.

Я резко развернулся на каблуках и вышел вон. Всё хорошо, но я быстро растрачивал магический резерв, а вот восстанавливался долго. Надо бы посоветоваться с папенькой и обзавестись поддерживающими артефактами.

В своём номере велел Назару оплатить счета и готовить экипаж, а сам отправился со свитой в таверну перекусить. Через полтора часа мы выехали в Кошанское.

Вначале дорога была пресной и скучной. Я большей частью дремал в гамаке. В другом по очереди отдыхали гвардейцы, хотя поначалу сурово отказывались. Но я убедил их, что мне нужна бодрая охрана, а ехать нам всю ночь. Останавливаться, кроме как на перезарядку козлов и трапезу в тавернах, я не планировал. Так что один из чернышей скакал верхом за экипажем, а другой составлял мне компанию.

К утру свернули на дорожку, которая от тракта вела к родовому имению, и тут на нас напало какое-то отребье. Для настоящих разбойников эти драные коты были слишком неумелыми, но брали количеством — их было не меньше десятка. Гвардейцы разметали этих недоделанных робинов гудов на раз-два. По моей просьбе поймали и жёстко допросили командира. Тот сознался, что послал их Фома. Видимо, на приличных наёмников денег Кистеньевичу не хватило. Покушение было настолько дурацким, что нас даже особо не задержало, и мы прибыли как раз к завтраку.

Всё Кошанское стояло на ушах: до бала оставались считанные дни, а присутствие члена Императорской семьи поднимало наш светский раут на новый уровень.

Папеньке я рассказал о засаде, а бабушку мы решили не беспокоить.

— Вот ведь скотина! — зло прошипел отец, выслушав меня. — Никак не может смириться с потерей наследства. Этот же дурачок вообразил себе, что с титулом получит и все-все наши богатства, а ты с одной котомкой отправишься куда подальше. Он же и козлезавод все пытался в майорат запихнуть, чтоб ему достался.

Я ещё раз мысленно поблагодарил Двоехвостова, обеспечившего меня защитниками. Конечно, разбойнички были так себе, но всё равно я потратил слишком много сил на правдохватов, и неизвестно, насколько успешно мы втроём: я, Назар и возница — смогли бы противостоять нападению. Для Фомы, давно жившего по уши в долгах, моё восстановление в правах на титул оказалось настоящей катастрофой. Те кредиторы, кто был готов скромно подождать даже пару десятков лет ради лакомого кусочка из имущества Кошанских, теперь воинственно напоминали о себе.

Арест Фомы ударил бы по репутации нашего семейства, дал бы повод для новых сплетен. И папенька ограничился личным визитом к кузену, побеседовал с ним по-армейски, украсив морду Кистеньевича проплешинами, как у Акакия.

— Ты сыночку навалял, я — отцу его, всё как надо! — довольно констатировал папенька по приезде домой. — Вынес последнее предупреждение: любой косой взгляд в твою сторону, не говоря о новой гадости, — я сдам его полиции, не побоюсь скандала. Ещё и про Двоехвостова сказал, что ты у старика в фаворе.

В Кошанском я мог не опасаться новых придумок недовольных родственников или рассерженных правдохватов. В преддверии бала охрана у нас была на высоте, да и хомячинский губернатор на следующий день, когда ему доложили о неких разбойниках на дороге, усилил патрули, чтоб не ударить мордой в грязь перед столичными гостями.

Первый день после возвращения прошёл бестолково. В подготовке к балу я участия не принимал, только отвечал на многочисленные поздравления в связи с аттестацией и зачислением в резерв Двора. К вечеру у меня голова шла кругом, тем более в ней ещё крутились мысли об Эдике, правдохватах, бедняге Масянском. Обалдевший от однотипных писулек «Благодарю покорно. Искренне ваш, княжич В. М. Кошанский», я уже в одиннадцатом часу отправился к себе в комнату, пожелав семье «Спокойной ночи». Папенька в очередной раз проверял список гостей и отчёты управляющего. Бабушка, вполне довольная наведённым в доме порядком, вязала очередные красные варежки: обычно их дарили зимой на праздники друзьям и родственникам. Чижик и Яроцап играли в местное подобие шахмат. Кысяцкий не доверял охране и нёс личный караул на случай, если Фома или Акакий не внемлют голосу разума.

— Тебе надо после бала подать прошение в Династическую комиссию, чтоб вычеркнули Кистеньевича из очереди. Ну, побурлит наше дерьмоболото, побрызгает на всё вокруг. Но это ж временно! Зато покушаться на Васю станет бессмысленно. Пусть у Фомы мозгов как у козла, но и упёртость такая же: не верю я, что он остановится.

— Не обижай козлов! — возмутился папенька.

Я уже собирался затушить свечу, как мне в окошко стукнул камешек. На первый удар я не обратил внимания, сочтя его за случайность. Но повторный стук заставил меня открыть раму и высунуться на улицу. «Чижик, что ли, впал в детство? Или Эдик заехал попрощаться, но стесняется моего семейства?» Бабушка Пушехвостова не любила и дома не особо привечала, называя в глаза оболтусом.

К моему величайшему удивлению, в саду стояла Татьяна. Подол её домашнего платья и матерчатые туфельки намокли из-за вечерней росы. Она была одета явно не для дальней прогулки, а жили мы хоть и по соседству, но расстояние между усадьбами было не самым близким.

Заметив мою морду, кошечка смущённо улыбнулась.

— Мне нужно поговорить с вами, Василий Матвеевич. Очень срочно.

Я быстро спустился, незаметно прошмыгнув мимо дремавшего в холле Семёна, обежал дом и оказался рядом с Татьяной.

— К вашим услугам! — поклонился ей. Мы прошли в маленькую беседку посередине розария. Идти в дом моя гостья наотрез отказалась:

— Мне надо кое-что рассказать вам по секрету. И нельзя, чтобы кто-то пронюхал о моем приходе сюда.

Я был заинтригован. Лишь только мы присели, Татьяна принялась нервно мять платок:

— Видите ли, Василий Матвеевич… всё ужасно… ужасно сложно… не знаю, как правильно поступить. Нет, я же приняла решение! Прибежала сюда. Я должна вас предупредить…. Но пообещайте, что поможете моей бедной маменьке… — на глазах кошечки выступили слезы, а её голос задрожал от сдерживаемых рыданий.

— Конечно, я помогу чем смогу, Антонине Сергеевне.

— Ох, не знаю, как начать… К нам сегодня Фома Кистеньевич явился. Он был очень, просто очень злой и раздражённый. Требовал от маменьки, чтоб она на вас порчу смертную навела…

Я растерянно молчал. Я знал, конечно, о том, что среди кошек есть ведьмы, умеющие наводить порчи да привороты, но мне они представлялись древними деревенскими старухами, а никак не светскими, хоть и провинциальными дамами. Церковь колдовство такого рода не одобряла и могла запросто наказать за такие деяния отлучением, ссылкой или заточением в монастырь, в случае смертный порчи — пожизненным.

— Маменька пыталась его выпроводить. Мол, грех это. Да и никогда за смертные порчи она не бралась. Да он пугать её стал, что раскроет Синоду, как она по заказу Афанасия Васильевича, деда вашего, навела порчу на Наталью Мурмуркину, когда та сына ждала.

— Какая порча? При чём тут мой дед? Он же был учёным! — маги-теоретики особенно не любили «народное ведьмачество», считая его порождением предрассудков.

— Порчу на уродство. Их малыш без хвоста и магии на свет появился. Барон от него отказался.

— Антонина Сергеевна — ведьма? — изумлённо проблеял я, совсем растерявшись.

Плотину прорвало. Слезы ливнем хлынули из глаз Татьяны. Она судорожно закивала головой. Я сочувственно сжал её лапку, протянул платок. Потребовалось минуты три, чтобы кошечка чуть успокоилась и смогла продолжить:

— Фома Кистеньевич пригрозил, что, если через пару недель вы не помрёте, он в Синод напишет, чтоб они расследование той порчи ещё раз провели, а он им доказательств подкинет. Маменьку точно в монастыре запрут! Но я не хочу, и никто из нас не хочет, чтоб вы пострадали, Василий Матвеевич! Вот и прибежала я к вам рассказать.

— Порча на самом деле была?

— Матушка уже много-много лет подобного избегает. Не берет грех на душу. Всего пару раз в ранней молодости выполнила серьёзные заказы, чтоб папашины долги погасить. Потом сумела его от дурных привычек отшептать.

Снова всхлип.

— Мурмуркины, как их Борис родился, почуяли неладное и подали официальную жалобу в Синод на вашу семью, мол, Кошанские порчу заказали. Но церковные следователи криминала не нашли и ведьму установить не сумели. Но если дело возобновят, кто знает, что отыщут…

Окунькова опять разрыдалась.

— Не переживайте, Татьяна Бонифатьевна, — я легонечко погладил её по плечу, — я нейтрализую двоюродного дядюшку, чтобы неповадно было про шантаж и порчу думать.

Мне уже пришёл в голову план, как разобраться с Фомой. Достал он всех глупыми пакостями. Правда, прибегать к своей магии я не стал: Мурлынова мой тупой родственник вживую никогда не видел, и тёмный огонь его бы мало впечатлил. Наносить увечья я не хотел, потому и отказался от «призрачного берца», опасаясь запинать гада до смерти. Устрою я ему «Рождественскую историю» Диккенса. Без сомнений, Чижик будет не против повеселиться, а папенька и Яроцап меня одобрят и возьмут на себя переговоры с бабушкой.

Татьяна успокоилась, услышав уверенность и спокойствие в моем голосе. Мы вышли из беседки.

— Я провожу вас, — пришлось изобразить мне джентльмена, хотя больше всего на свете я хотел бы оказаться в тёплой постели. Вечер был сырым и прохладным.

— Нет, не стоит. За оградой меня ждёт наша нянюшка.

Татьяна порывисто схватила мою лапу, поднесла к губам, и лёгкой тенью выскочила в незаметную калитку. Ехидное хихиканье на балконе выдало присутствие Чижика. Я погрозил ему кулаком и вернулся в детскую.