Я изменилась.

— Ты один?

— Да, — тихо произнёс Альберт и посмотрел на меня искоса. — Она ещё мала для того, чтобы появляться на таких мероприятиях, а ещё для того, чтобы причинять тебе боль.

— Ты назвал её моим именем.

— Знаю, сглупил. — Произнёс он, опуская глаза. — Может быть, выглядело как издёвка. Но я так не хотел терять тебя. Я так хотел, чтобы у меня была моя.

Альберт прикрыл глаза и зажал их ладонью, не позволяя злым скупым слезам появиться.

А я не знала, как к этому относиться, к имени девочки, у которой не было нормальной жизни, ко всей этой ситуации. Но и прятаться я больше не хотела. Мне достаточно было тех лет, которые я выторговала у судьбы.

— Это страшно. — Заметила я, опираясь на локти рядом, отставила бокал в сторону, и Альберт кивнул. — Ты же уходил к любимой женщине.

И в глазах его столько боли, отчаяния. нечеловеческой какой-то тоски, волчьей тоски.

— Я уходил от любимой женщины, потому что думал то, что совсем не нужен ей. Вот так правильно должно было звучать моё признание.

Каждый думал о своём, я о том, что когда-то нам все равно придётся поговорить обо всем. У нас двое детей, и мы не могли продолжать бегать друг от друга. Я не хотела, чтобы на свадьбе Гордея присутствовал кто-то один из родителей. Я не желала, чтобы на восемнадцатилетие Мити была только бабушка либо дедушка.

— Не возвращайся — прошептал Альберт, я послушно кивнула.

— Не вернусь. Но наверное, все-таки честно могу сказать, что простила. Своё горе ты выпил до дна.

Я не знала, что будет, я не представляла, как сложится наша жизнь дальше.

Но первый раз я столкнулась с Еленой на похоронах свекрови, которая ушла после долгой болезни. Я знала, как больно Альберту, как он метался бешеным зверем от того, что мать уходит, я знала, как больно свекрови, поэтому была с ней.

До самого конца.

И даже когда Альберт приехал в больницу, я все равно держала её руку.

Тогда я на её похоронах познакомилась, точнее, не познакомилась, а впервые увидела Елену. Она стояла хрупкая, тонкая. В чёрном закрытом платье. У неё были светло-русые волосы с золотым отливом. Его большие глаза. Она плакала, дрожала. Наклонялась к гробу, шептала, что очень, очень любит бабушку.

А я отводила глаза.

Но это было через много лет потом.

А сейчас, после дня рождения Мити, была старая кондитерская, из которой по утрам ароматно пахло ванилью. А на душе приятно грела корица. В эту кондитерскую меня привозил Альберт после работы, когда мы были ещё очень молоды, когда ещё Зиночка была маленькой. Альберт привозил меня, заказывал школьное пирожное, ставил передо мной большую кружку какао.

Сейчас эта кондитерская выглядела по-другому, называлась три пончика. И имела ряд красивых аккуратных столиков на летней террасе.

За один из которых и подсел Альберт. Поставил передо мной школьное пирожное, большой стаканчик с какао и вздохнул, и я подхватила аккуратную тонкую ложечку, отколупнула с краю пирожное и запустила в рот.

Нет, мы не были вместе, мы не жили вместе, мы просто были рядом, потому что поврозь невозможно. Нет мы не собирались съезжаться. Мы не заговаривали ни о каком браке, мы не заговаривали ни о каком прошлом.

Сейчас передо мной сидел другой мужчина, не тот Альберт, от которого я уходила, не тот, в которого я влюбилась много лет назад. Я не знала, правильно ли поступаю. Ведь получилось так, что наша жизнь по-прежнему была поделена надвое: у него дочь. У меня сын, дочь, внук.

Свадьба Гордея, который женился на моей помощнице Настеньке. И Гордей не собирался никак менять свою жизнь, потому что уже слишком давно был вместо отца в фирме. А ещё я ждала, когда он обрадует новостями о том, что Настя забеременела.

У нас были две параллельные жизни, и пересекались они только в точках, когда мы оказывались вместе, например, как сейчас.

И было бы неправильно сказать, что мы должны сойтись, все должно измениться нет. Мы два абсолютно разных человека, которые никогда не были до этого знакомы.

— Кофе здесь отвратительный. — Тихо сказал Альберт, опуская глаза.

Я пожала плечами.

— И пирожное, если что, так себе, — заметила вполне миролюбиво и отодвинула от себя тарелку Альберт вздохнул, взлохматил волосы.

— Все умудрились испортить.

— Ине говори, — поддержала я и, подняв осторожный, несмелый взгляд на когда-то мужа, на бывшего мужа, а теперь на незнакомца произнесла: — Но я эти пирожные пеку лучше, приедешь?

Он приезжал ко мне, когда-то оставался с ночёвкой. Дарил ромашки, пионы, иногда ждал меня возле дома с этими здоровыми букетами, а я никогда не спрашивала, что будет дальше.

Я никогда не хотела, чтобы он делал выбор между мной и ребёнком, но если бы у него не стояло этого выбора, я бы не могла быть рядом, если бы он предал еще и девочку, которая стала свидетельством его злости, глупости, бесчестия, я бы не ‘смогла сидеть с ним, ездить с ним по цветочным, проводить с ним вечера.

Я бы его презирала, а так я им восхищалась, он взял на себя ответственность за все и даже за меня.

Это была немного странная жизнь, которая никак не подходила под понятие счастливого финала, но и я, и Альберт прекрасно знали, какую цену мы платили за это. И для него это было наказанием, потому что он разрывался: с одной стороны, у него была я, а с другой стороны был ребёнок.

И она росла, была очень смешная, ласковая, я иногда подслушивала, как он разговаривал с ней по телефону:

— Папочка, папочка, ты видел мой дневник? Папочка, посмотри, вот видишь. А

здесь у меня математика и геометрия, как ты и хотел, видишь одни пятёрки.

— Я тобой горжусь... — скупо, с затаённой нежностью произносил Альберт:

— А я тебя обожаю, папуль.

Она не была плохой, она не была противной, она была его. Иногда в её голосе звучали мои интонации, от чего меня перетряхивало. Но как бы это по-глупому не звучало, я не испытывала к ней зла, ненависти.

Наверное, я просто заблокировала в себе эти чувства, и это не означало, что, если их не было, я была готова с ней видеться.

Нет, мы так и жили.

Ещё через пару лет у Гордея родилась дочь. Маленькая, розовенькая, назвали Амелией. А потом Митя женился. На хрупкой скрипачке из консерватории, которую приводил ко мне знакомиться и многозначительно бросал на меня колючие взгляды, как будто бы ждал какой-то оценки, но она была чудесная. И он был чудесен, выросший, смешной, с характером упрямым, и не было в нём ничего от того маленького мальчика, который бегал по дому и требовал, чтобы ему починили машинки.

Зина с Даней после свадьбы Мити все же переехали окончательно в Москву. Мы созванивались с дочерью, виделись, я приезжала к ним в столицу. Гладила её по плечам, обещала, что все будет хорошо, она и сама понимала, что все и так хорошо, просто не совсем как у людей, просто немного по-другому.

Но чего уж на самом деле никто не ожидал так это того, что знакомиться я буду с Еленой в восемьдесят седьмую весну Альберта.

После одной из майских ночей, когда я вдруг поняла, что он не дышит.

У него случился инсульт во сне. Ему было восемьдесят семь, за плечами у нас была длинная разношёрстная жизнь, в которой смешалось все и любовь, и отчаяние, и какая-то горечь, и много радости, романтики, нежности.

А я утром даже не поняла этого.

Как глупая сидела, пыталась перевернуть его на себя, чтобы он открыл глаза, гладила по щекам, повторяла:

— Альберт, пожалуйста, посмотри на меня, посмотри на меня.

И тогда, в день похорон, на пороге появилась Лена. Заплаканная, разбитая.

— Простите, я знаю, что я не должна к вам приезжать, но можно я с папой попрощаюсь? Пожалуйста, прошу, можно я с папой…

И не было в ней ничего от той другой женщины.

Были длинные светло-русые волосы.

ЕГО глаза.

Я стояла, смотрела на неё, плакала.

А потом я все-таки поняла, что прошло слишком много времени. Прошла целая жизнь. И это значит, что совсем не обязательно сохранять все тот же самый чёртов нейтралитет.

Это было наказанием Альберта, что он всю оставшуюся жизнь находился не со мной и не с ней, и он это наказание испил до дна. Поэтому я шагнула вперёд, протянула дрожащую ладонь к Елене, она несмело дотронулась кончиками пальцев до моей руки.

— Заходи, родная, — тихо прошептала я, прижимая её к себе.

Но все это было потом, намного позже.

А сейчас были встречи, о которых мало кто знал, и это школьное пирожное, которое я пекла только для него.

Были скандалы, были смешные моменты, была какая-то упоительная радость.

Один раз даже был жуткий гром среди ясного неба, когда в шестнадцать лет Лена вдруг сказала, что поедет учиться в штаты, и тогда мне казалось то, что наш нейтралитет вот вот рухнет, потому что Альберт был так не в себе от злости, что, залетев ко мне в квартиру, взмахивал руками и рассказывал о том, какие эти молодые, безответственные. Вот поедет она в эти штаты, её там обязательно изнасилуют, продадут в рабство и вообще, и вообще она маленькая!

Но она все-таки улетела в восемнадцать лет в Америку. И тогда мы словно впервые знакомые потихоньку с Альбертом начали сходиться ещё сильнее. Он переехал ко мне. Смотрел на город с высоты многоэтажки, качал головой, возмущался, что нет его елей. А ели остались в проданном доме.

И в одну из безумно долгих ночей звучали самые важные слова.

— Я не достоин тебя, я не достоин даже этого времени, которое у нас сейчас есть.

Я путалась пальцами в его волосах и вдыхала его запах горячей, напитанной солнцем кожи, немного лимона и морской воды.

— Я тебе всю жизнь испоганил, я себе всю жизнь испоганил, все вокруг меня стали несчастные. А ты нашла в себе силы... И простила.

— Я тебя не простила, — честно призналась я, касаясь губами его уха, — я тебя приняла. Я тебя поняла. Тебе слишком важно было, чтобы я тебя любила горячо, страстно, жадно, именно жадно. Я так не умела, я не знала, как это. И не надо поэтому говорить о прощении.

— Но я хочу всю оставшуюся жизнь простоять перед тобой на коленях и молить только об одном.

— Не моли, не надо, у нас не так много времени осталось для того, чтобы тратить его на такие глупости, как вина и обида, пожалуйста, я тебя прошу.

Я не могла без него. Точнее, могла, но мне было больно. А с ним даже после предательства, даже после ребёнка мне было меньше больно, чем вообще без него. И кто-то скажет, что цена любого прощения это всегда самые страшные и жуткие сомнения. И, наверное, я могла бы подтвердить это. Только почему-то после того, что у нас с Альбертом было, я не сомневалась.

Он изменил. Я была свободной. Мы сравняли счёт, обнулили жизнь и жили её так, как могли, в тех реалиях и теми картами играли, которые раздала судьба.

— Алёна, Аленочка, Аленочка моя. А я правда, тогда, я...правда тогда все сделал, да?

Я хохотала, обнимая его, потому что сама давным давно забыла про историю вынесенных ворот и про разбитую лампу.

— Дурак такой. Ты вроде такой у меня умный, серьёзный, страшный мужик, а такой дурак, ничего ты не сделал. Не смог бы. Точно знаю, что не смог, потому что, если бы думала, что смог. я бы не пошла тебя останавливать.

Он зарывался в мои волосы. Дышал тяжело, прижимал к себе. И был болезненно нежен, так что прям до дрожи. Так что казалось, у нас одно сердце на двоих. И так что как будто бы наши вены сплетены навсегда и навечно.

— Я тебя не предам больше никогда, никогда. Слышишь, Аленочка?

И он не соврал, он не предал. А я всем лгала, когда говорила, что смогу без него.

Не смогла.

Ведь любила вопреки.

Конец.

Послесловие.

Бар был дорогим, блестели неоновые вывески, танцевали девочки в откровенном

мини, я шатался между столиками. И пристально обводил взглядом всех

присутствующих. Не самая офигенная идея глушить боль от разбитого сердца

алкоголем и беспорядочными связями, но я всегда так делал. И действительно

считал, что самый лучший способ сбежать от боли это тут же хватануть дозу

дофамина в новых отношениях.

Мы прожили с Алёной три года. Прикольные три года, за которые зря я не решился

предложить ей выйти замуж. Наверное, потому что не был уверен, что ответит

«Да», наверное, потому что сам не знал, надо ли ей это.

И когда она уходила было паршиво, я впервые оказался в отношениях, где и я, и

женщина были равнозначны. Это безумный кайф, когда ты не папочка, когда ты не

папик, когда ты не маменькин сынок.

Но все хорошее рано или поздно кончается. Хотел бы так надо было брать быка за

рога и не возвращаться с ней в Россию, а расписаться где-нибудь в итальянской

деревушке, хоть обвенчаться. Но сейчас я знал, что она счастлива, а это было самым главным.

Ещё раз обведя взгляд взглядом зал я увидел миловидную подтянутую женщину.

Слишком откровенно глядящую на весь мир. Она приехала, не чтобы снять мужика,

не чтобы покрасоваться с подружками, она сидела одна за столиком, к ней

подходил официант, наклонялся, что-то спрашивал. Она широко улыбалась и

смотрела таким взглядом, как будто бы ей похрену на кокетство.

Что-то шевельнулось, дёрнулось, ёкнуло.

Официант исчез, вернулся, поставил бутылку водки

Я растерянно застыл возле анфилады и склонил голову к плечу.

Девица налила в бокал пятьдесят грамм ещё, потом ещё. Она обводила горящим,

дерзким взглядом всех присутствующих. А потом случайно зацепилась за меня

Вскинула левую бровь, склонила голову к плечу, оценивала.

Она не искала мужика, а вот собутыльник ей не помешал бы.

Я двинулся вперёд.

— Занято?

— Ну а ты проверь. — Перелился серебром её голос. Внизу живота все отяжелело.

Я провёл языком по нижней губе, усмехаясь, отодвинул стул. Сел напротив.

— Водка? — спросил я, ещё не веря своим глазам.

— Водка... — Подтвердила она и потянулась за графином. Налила снова себе в