— Ты никто. Звать тебя никак. Когда ты её душила подушкой, надо было думать, а сейчас не попадайся мне на глаза. В следующий раз ты не своими ногами отсюда уйдёшь, а уползать будешь.

— Но я думала, что мы вместе.

— Хреново думала. У меня ничего в этих мыслях не было. А за то, что девчонку чуть не угробила, мне с тебя шкуру спустить хочется, поэтому проваливай. Тебе этот ребёнок не нужен. Тебе нужны были деньги.

Я обратился опять к Петру Викторовичу, чтобы оформить хоть какой-то запрет на приближение, потому что знал, что не через год, не через два, лет через пять это обязательно вылезет.

Вылезет так, что Леночка начнёт задавать вопросы” а где моя мама?" Поэтому я и пригласил дядьку с тётькой из Ярославля, чтобы было чувство того, что семья все-таки большая. И можно заполнить эту пустоту мамы кем-то другим.

Я прекрасно знал, что Рита поможет.

Снял им квартиру на этаж выше себя, но няньку все-таки нанял. Немного старомодную, строгую женщину, которая влюбилась сразу в Лену, называла её Маленькой звёздочкой.

А спустя месяц мытарств, воя, в моей разодранной груди по ночам от невозможности вздохнуть, я все-таки набрался смелости и просто так, без какого-либо повода, без какого-либо ожидания чего-то, сел в машину и поехал к Алёне.

Я остановился на дороге.

И сердце почти прекратило бег.

На покорёженных воротах дома висела здоровая красная табличка с надписью «Продаётся».

Мне оставалось только лайкать её фотки в соцсети.

Фотки, где она на яхте сидит, грустно улыбаясь, в камеру.

А на плечах у нее мужская рубашка.

64.

Алёна

С Максом мы прожили три года:

Три немного странных, может быть не самых удачных, возможно немного косых и кривых года, за которые я ему была благодарна.

Настолько сильно благодарна, что когда увидела в его глазах немой вопрос не смогла соврать.

Я не смогла соврать ему о том, что у нас все будет и дальше с ним, потому что он был молод, горяч, потому что ему хотелось своих детей, а не моего внука, который за эти три года врос в наши отношения, как большая, сильная скрепка.

И три года с одной стороны, это не так много, а с другой стороны, будь у Макса другая женщина, его бы ребёнку уже было два годика.

И когда я увидела в его глазах немой вопрос о том, сможем ли мы сделать что-то большее, я не смогла лгать.

Я не смогла лгать о том, что буду рада родить ребёнка.

НУ Господи! В полтинник рожать ребёнка? Да, я округляла. Это было ужасно! Но мне было на тот момент сорок восемь.

Рожать ребёнка в сорок восемь?

Я знала прекрасно, что у Макса давно лежит все ещё не подаренное кольцо. И поэтому просто собрала вещи. Целовала его до безумия жадно.

А он давил мне на плечи пальцами и повторял.

— Ошибку делаешь. Ошибку. Я просто поздно тебя встретил. На самом деле у нас все будет хорошо. Я просто поздно тебя встретил.

— Я не смогу тебе родить. - Шептала я.

Это была не та Любовь, которая была с Альбертом. Альберта я любила всем сердцем и даже больше. Макса я любила какой-то тихой, слишком скромной любовью, которую он принимал за благодарность.

— У тебя будет ребёнок с той женщиной, которую ты выберешь. У тебя будет будущее. А я тебе этого ничего подарить не смогу.

— Алёна, не уходи. — Хрипел Макс, прижимая меня к стене. Тыкался носом мне в шею. — Алёна, не уходи.

Три года это не так много и не так мало. Тремя годами он мог пожертвовать ради меня. Но не оставшейся жизнью, которая будет наполнена одиночеством. Потому что через двадцать лет, когда у него не будет никого, он меня возненавидит и будет ненавидеть до самой смерти.

Я не хотела ни ему ненависти, ни себе чувство вины, поэтому уходила.

Страшно. Рвано. Больно.

— У тебя все будет, Макс. Я тебе…

— Я знаю. Ты мне благодарна. — Психовал Максим.

Кусал губы и вскидывал подбородок.

— Только нахрен мне твоя благодарность, если ты уходишь? Зачем?

— Чтобы у тебя было что-то большее, чем просто женщина. Чтобы у тебя была семья.

— У меня есть семья. Ты моя семья.

Я знала ‚ что он обманывался.

Если бы он хотел семью, он бы кольцо подарил, даже зная ‚ что я его не взяла бы не приняла, он бы все равно сделал этот шаг. Но он сомневался. Я решила перерубить его сомнения одним ударом. Болезненным. Давящим.

Это было правильно.

И так получалось по-настоящему.

— Не уходи. — Хрипел Макс.

— Отпусти. — Тихо просила я, глядя на него снизу вверх. — Отпусти. Ты же сам прекрасно знаешь, что ничего не выйдет:

Я не хотела ему ничего плохого. Я хотела, чтобы все у него было хорошо. Чтобы он был счастлив, потому, что, если бы не он, я бы не выбралась. Если бы он не стоял рядом, не держал меня под руку, если бы он насильно не схватил меня тогда, три года назад и не увёз сначала в Сочи, потом в Сербию, потом в Польшу, я б сломалась. Себя бы сгноила злостью, ненавистью, обидой лютой.

Он был самым лучшим лекарством от всех этих недугов.

Я бы хотела ему помочь хоть в чем-то.

Эта помощь означала просто оставить его, чтобы у него был шанс

— Алёна, я тебя прошу.

— Ты меня возненавидишь за то, что я отобрала у тебя жизнь. Ты не сможешь со мной быть до конца. Ты будешь угасать. Давиться собственной злобой от того, что я не могу тебе дать то, чего ты хочешь.

Он стоял передо мной на коленях, а я обнимала его. Запускала пальцы в волосы.

Это уже была не та любовь, но это не говорит о том, что я чего-то меньше чувствовала. Это говорит лишь о том, что у всего есть цена.

Макс платил цену одиночества в дальнейшем. А я платила цену снова разбитым сердцем.

И Макс рычал, психовал. Хватал меня за руки, оставляя болезненные отпечатки на запястьях.

Я знала, что Альберт принял девочку.

Я молилась за него и за неё, потому что, если бы он струсил, если бы он поступил как-то иначе, все было бы плохо. Я бы ненавидела его и презирала. А так я знала, что он все равно тот самый Альберт.

Но эти три года выторгованные у судьбы, я была рядом с Максом и до безумия сильно хотелось отмотать назад время и наверное, не делать этот шаг.

— Максим. Ты же понимаешь ‚ что это дорога в никуда?

— Мне плевать куда эта дорога ведёт! Алёна, не уходи.

— Зачем? Я никогда не смогу дать тебе того, что ты хочешь.

— Тебе неизвестно, чего я хочу. — Честно отвечал Макс, но я ему не верила.

— Прости, Максим. Прости... Кольцо найдет ту, которой придет я в пору, родной мой.

65.

Альберт:

Первый раз так масштабно и близко мы с Алёной встретились на девятом дне рождения Мити.

Мне казалось ‚ что Алёна ни капельки не изменилась. Вот как я с ней развёлся, она такой и осталось. Осанка, взгляд, мягкая снисходительная полуулыбка. Когда она поймала взглядом меня, я отсалютовал ей бокалом.

Это было страшное время. Проданный дом. Оставленная семья. Она почти не жила в России первые несколько лет после того, как родилась Леночка. А я не имел права что-либо сказать, что-либо сделать. Единственное, на что у меня хватило сил, это действительно с Петром Викторовичем быстро договориться по поводу того, кто что получает при разделе имущества. Я был готов отдать ей все, только она все не взяла.

Мне отчаянно не хватало её рядом.

И не справлялась нянька.

Не справлялся я.

Налажал по-крупному так сильно ‚ что руки на себя наложить хотелось. А Леночка росла и в свои четыре годика рассказывала смешные стишки, залезая ко мне на колени. Гордей её любил, называл Кнопкой. Привозил ей платье и шоколадных зайцев. И Митя её любил. Зина приняла нейтралитет. Она не отталкивала, но и особо вдаваться в жизнь не собиралась. Я получил ровно то, к чему стремился в своей глупости, злости, отчаянии и предательстве.

Разрушенную семью.

Настолько разрушенную, что как-то исправить ситуацию не было сил.

Через два года после того, как родилась Леночка, Зина с Даней и Митей переехали жить в Москву и то, что девятилетие отмечалось дома, было чистой воды случайностью. Контракт у Данилы горел в нашем городе.

Гордея я все-таки уговорил вернуться на работу. И он со временем почти полностью заменил меня. Да, я контролировал, смотрел, за всем наблюдал. Но большую часть времени я находился в состоянии навсегда мёртвого.

Смотрел на дочь и видел в ней след своего предательства и в то же время солнце, которым сияла Алёна.

Я не знал, почему так происходило.

Это глупость. Это сумасшествие. Да, наверное, действительно, я в какой-то момент чокнулся.

Стоял над кроваткой. Вытирал злые слезы и шептал о том, что Лена ничего этого не заслужила, и мать у неё должна была быть другой.

Я такого дерьма натворил, что нельзя это описать нормальными словами.

Я выжег дотла всю жизнь свою, детей и жены, маленького ребёнка.

Стоял на этом пепелище, оглядывался по сторонам и только волки выли где-то вдалеке.

Я знал, что у Алёны был роман с этим малолетним засранцем. Я считал, что это правильно.

Ревность душила такая лютая, что хотелось в какой-то момент найти, приехать и забрать Алёну обратно. Ну она же не мешок картошки, правильно? Поэтому все мои желания были слепы, глухи и напрочь лишены основания.

А Леночка росла. Радовала крёстных мать с отцом, которых я все-таки уговорил переехать к нам. И как сама тётя Рита говорила ‚ что это было самым лучшим решением. Она любила Лену всем сердцем. А в свои четыре года Леночка подходила ко мне, дёргала за штанину и хмуря бровки, произносила:

— Паапаа к лёле веди.

Они так и жили на этаж выше и поэтому Леночка прекрасно знала, что надо только попросить. Я оказывается, так многого не видел, пока росла Зина и Гордей. Я так многого не замечал.

Тяжесть и боль с каждым прожитым днём все сильнее давили на душу.

Я был словно заперт в каком-то пространстве, из которого не мог выбраться.

Это наказание, это вина.

закономерно пришло дебильное чувство фаталиста — ничего уже не исправить.

Я успокоился.

Я принял с честью свои ошибки.

Леночку я не считала ошибкой.

Это уже моя кровь. Мой ребёнок. Ненужное дитя, в котором сейчас была сосредоточена вся моя жизнь. Если бы с ней что-то случилось, тогда бы чертов сейф в кабинете оказался открытым, а на стекле за письменным столом были бы алые кляксы.

Это мой закономерный итог.

Вся моя жизнь сосредоточена теперь была вокруг ребёнка. Я только за это держался, потому что ничего другого мне уже не оставалось. А если честно и не хотелось. Я врал, когда говорил ‚ что не хотелось, потому что мне хотелось обратно в мою семью. Новой семьи мне не нужно было. Мне не нужна была ни женщина, ни подруга, ни любовница. Каждый творец своего счастья и несчастья как выяснилось тоже.

Поставив бокал с шампанским на край столика, я медленно двинулся в толпу гостей.

Родители Дани поздравляли Зину, лохматили волосы Митьке. Он улыбался щурился и был безумно похож на Гордея. Такой же шебутной, подвижный. Я улыбался и шёл сквозь толпу за золотом волос.

Знал ‚ что оттолкнёт и не заговорит даже, но все равно шёл.

И нашёл её на маленьком открытом балкончике. Алёна опиралась ладонями о перила, рассматривала цветущий сад.

— Привет. — Тихо сказал я, тяжело вздохнув.

Алёна вздрогнула, обернулась ко мне. В глазах невысказанный вопрос, а на губах мягкая грустная улыбка.

— Здравствуй, Альберт:

Эпилог

Расставаться с Максом было похоже на то, что просто отрезаешь от себя куски живого.

Уходить от предателя мужа было легче, там чётко было понимание, что он плохой.

А Макс был хороший.

Макс был хороший настолько, что я не могла обрекать его на жизнь со мной, я ведь ничего не могла ему дать. И он этого не понимал и заставлял моё сердце только сильнее разрываться в груди. А я знала, что, если бы мне было на него наплевать, я бы с ним осталась. Но за три года, которые мы были вместе, я стала частью его. Не могла я желать ему такого, что он разочаруется. Он молод, он горяч, и действительно, то кольцо, которое лежало все это время, оно должно было найти свою хозяйку.

Если оно не нашло меня, значит, это о чем-то то говорит.

Спустя ещё год я все-таки решила победить своих демонов. И приехала к Мите на день рождения. До этого у нас все праздники были поделены надвое. До этого у нас было состояние того, что имя отца это, как имя Волан де Морта, того, кого нельзя называть.

Гордей справлялся с этим на все сто процентов, а Зина плакала. Потому что Зина оказалась воспитана настоящей девочкой. Слишком ранимой и даже в свои года не понимающей, что мама с отцом могут просто разойтись, она не говорила, ничего не показывала, как недовольна, она просто плакала.

И я об этом не знала, пока в какой-то момент не застала её на одной из встреч с красными глазами.

— Он все разрушил, он все предал. — Дрогнувшим голосом сказала дочь— И мне больно от всего, мне больно от того, что ты живёшь в какой-то закрытости. Мне больно от того, что ты боишься полюбить.

Нам всем больно, и она была права.

Я все-таки решила, что со своими демонами надо разобраться, поэтому стояла, смотрела на Альберта, который за эти года постарел до ужаса. Не только в волосах, но и в щетине появилось много седой россыпи. Смотрела и понимала, что сейчас

передо мной стоял не мой бывший муж изменник, а человек, у которого трое детей, младшую дочку он растит сам, человек, который строит бизнес, который закрылся от мира, который запер все чувства на замки.

Я стояла, глядела на Альберта, и это был не мой муж, с которым я разводилась, не мой муж, за которого я выходила замуж, это был другой человек. Но все равно с его именем.

— Здравствуй... — Тихо прошептала я и вздохнула.

— Ты не изменилась. — Мягко выдохнул Альберт, делая несколько шагов ко мне, поравнялся, опёрся локтями о перила балкона, вздохнул, посмотрел в темнеющее небо.

— Спасибо.

Но он был не прав. Я изменилась. И одним из показателей моих изменений стала медицинская карта, в которой черным по белому было написано, что и климакс пришел, и как бы мой врач не старался его оттянуть, это было неизбежно и то, что сердце у меня сбоит и давление скачет на погоду.