— Какого черта? — Хрипло спросил Альберт, поднимая руку и пытаясь зажмурить глаза.

Я всхлипнула, и здесь он перевёл на меня уже более осознанный взгляд.

— Ален, что случилось?

А у меня губы тряслись.

— Я вчера конкретно перебрал, да?

Не могла ничего сказать, что я ему должна была сказать? Да, по идее, все так и было, но я зачем-то медленно встала.

Ноги кололо иголочками от того, что мышцы сводило судорогой периодически.

Я медленно встала и подошла к койке, стянула с плеч бежевый худик, оставшись в сорочке с рваными лямками.

Губы тряслись, по щекам бежали слезы.

Капали на грудь, оставляя тёмные влажные следы.

Я сбросила худик с плеч прямо на пол и стала медленно поднимать сорочку вверх.

Я её поднимала до тех пор, пока не показался живот, а на животе красно-буроватые пятна от его пальцев.

— Ален... — Хриплым низким голосом с нотами паники произнёс Альберт, а у меняещё сильнее задрожало все тело.

Я поднимала сорочку ровно до груди, чтобы он все видел, чтобы видел то, что он натворил.

— Ален, я не мог…

И на этой фразе меня прорвало.

Я запрокинула голову назад и заскулила.

— Ален, ты же не хочешь сказать, что я тебя изнасиловал? Ален? Аленушка.

32.

Я стояла, смотрела на Альберта. И меня выворачивало.

Ненавидела.

За то, что отключиться посмел. До чёртиков меня перепугал.

За то, что ворота вынес. Напал, сорочку порвал любимую.

Изнасиловать хотел.

— Ален. Ален, пожалуйста, скажи мне, что я не успел, — хрипло произнёс Альберт, пытаясь сесть на кровати, но у него не вышло, потому что зацепился рукой за капельницу и чуть не опрокинул на себя стойку. — Алёнушка, родная моя, любовь моя, девочка моя, скажи мне, что я не успел! — с какой-то хмельной паникой, граничащей с истерикой произнёс Альберт и протянул ко мне свою руку.

Я сделала шаг назад, плакать не переставала.

— Ален, я не мог же, нет. Да, бухой был, но не настолько, чтобы против силы тебя взять. Я бы скорее приехал и уламывать тебя, начал мурлыкать. Да не мог я такого сделать, Алёна. — Быстро, сбивчиво говорил Альберт, а я качала головой, чтобы понял, что мог.

— Ворота.

— Ворота вынес, помню, твою мать, как ворота вынес, помню. Все помню, взбесило, что с этим мелким уехала, сбежала от меня, бросила меня, одного меня бросила, думал, приеду поймаю эту тварь за шиворот нахрен выкину из дома, чтоб никто не смел к тебе прикасаться.

Я облизала губы, нижняя треснула прям посередине, и противно кровила при каждом касании языка.

Больно было, и кислый металлический привкус в рот попадал.

— Но я не думал, я не собирался. Ален, я не собирался. Бешеный был, да, звонил, ‘долбил в домофон. Потому что ключи, твою мать, найти не мог. А ты не открывала.

Я думала, занята так, что не открываешь. Но я не думал. Я не планировал!

Альберт часто сглатывал, как будто бы вот-вот его стошнит.

— Алёнушка, скажи, пожалуйста, что я не успел, ну пожалуйста, я тебя умоляю, ножом режь меня, только скажи, что не успел.

В глазах лютое отчаяние, настолько явное, что у меня от этого только слезы сильнее текли.

Кобель проклятый.

Господи, я его так любила, все дерьмо, которое было у нас с ним вместе, пережила.

Мандарины эти чёртовы вспомнила. И когда первые деньги появились, он повёз меня в Москву гулять, покупки делать. Размахивал кошельком хмельно, пьяно. Со всей открытой душой.

Я же все помнила.

Я помню каждую клеточку его тела, на ощупь даже помню, пальцы чувствовали касание. Помнила, как он, засыпая, начинает посапывать, а потом храпит.

Я без этого чёртова его храпа первые месяцы с ума сходила. В какой-то глупости наивной сама себя корила — вот надо было, Алёнка, записать, что Альберт храпел по ночам, сейчас бы легче было засыпать.

Я твою мать, его так любила.

Что света белого не видела без него.

В рот ему заглядывала.

— Алёнушка, Алёна. — Альберт все-таки дёрнулся с койки, постарался сесть, но его повело. Он схватился жёсткими пальцами за край кровати выровнялся, а я сделала шаг назад, наступила беговыми своими кроссовками, в которые по инерции вступилась в коридоре на худик. И прикрыла глаза. — Ален, я не хотел.

Ален, прошу тебя, Алёнушка, честное слово, я не хотел. Я, правда, не хотел. И я взбесился. Я думал, что он где-то дома, а ты с ним. А я ж тебя люблю. Я же не хотел, чтобы кто-то с тобой.

Кто-то со мной — он не хотел, а то, что кто-то с ним, ему было нормально?

Душу мою над огнём жарил, изгилялся полгода, как только мог заботу свою хреновую предлагал пока я подыхала среди дорогой посуды, льняных салфеток и чёртовых растений.

Заставляла себя, вставала, шла в теплицу, а хотелось лежать, кричать.

— Алёнушка, пожалуйста, я тебя умоляю. Просто скажи мне, что я ничего тебе не сделал. Просто скажи, что я неудачно подхватил тебя.

Я шмыгнула носом, он вообще не дышал, в голове столько шума было, что я не была уверена, что достаточно хорошо понимаю все, что сейчас нёс Альберт.

— Ален, я же помню, что я в сознании был, а когда понял, что с тобой никого, я вдруг решил, что вот он, мой шанс. Я приехал. Ты дома сонная, мягкая. Одна, значит не предала, значит ты моя Алёнушка. — Чуть ли не простонал Альберт и оттолкнулся от кровати, сделал шаг и стал медленно опускаться на колени. —Алёна, Алёна, Алёнушка.

Он протянул руки, чтобы схватить меня за талию, но я ещё раз сделала шаг назад.

— Ален, пожалуйста, я тебя умоляю, хоть слово произнеси.

Я произнесу, я однозначно произнесу такое, чтобы раз и навсегда одним ударом, как он меня полгода назад.

Я произнесу, честное слово.

— Ты отдашь мне половину своего бизнеса. Никакие твои подачки в виде содержания мне не нужны, я этот бизнес строила с тобой, я работала с тобой. —Говорила медленно, а у самой голос дрожал, и взгляд был пустой, я даже не смотрела на Альберта, чтобы не сорваться.

Настолько пустой взгляд, стеклянный, как у мертвеца.

— Ты забудешь дорогу к моему дому. Ты забудешь, что когда-то был женат. Ты забудешь, что у нас с тобой есть дети, дети теперь есть у тебя и у меня по отдельности. Не будет никакого заехать на обед, и почему вы не позвали меня на ужин. Не будет ничего из того, чем ты мракобесил все эти полгода.

— Алёнушка, Алёнушка. — Потянулся ко мне Альберт, но я опять отступила.

— Ты, если будешь видеть меня на дороге, перейдёшь на другую сторону. Если вдруг захочешь мне позвонить, позвони своей Элле. Если вдруг тебе когда-то покажется что я вдруг снова твоя, ты вспомнишь о том, как я визжала под тобой чтобы ты меня не насиловал! Помни об этом, Альберт, и не забывай, что побои и факт изнасилования я сейчас поеду и сниму. И в любой момент заявлю на тебя.

33.

Шаг за шагом я выходила из палаты, в какой-то момент растерянно наклонилась, подхватила худик.

Альберт стоял, расширенными от ужаса глазами смотрел на меня, я только качала головой.

Нет, нихрена, точку ставила здесь и сейчас, к чёртовой матери, все, что было!

Я головой понимала, что факт насилия не будет доказан, но мне хотелось, чтобы он верил в то, что он все-таки это сделал.

Сделал, и теперь логично, что я его не видеть, не слышать не могу и не хочу.

Выскочив в коридор, я налетела на медсестру с врачом.

— А что у нас капельница закончилась? — Спросила строго женщина моего возраста, а я пожала плечами, обогнула их и медленно пошла по коридору пока не добралась до лифта.

Спустилась, вышла на улицу, накинула на плечи худик, застегнула до горла, вытащила мобильник, вызвала такси.

— Что ж вы с одной больницы в другую?— Спросил таксист, хмуро глядя в зеркало заднего вида, я пожала плечами.

— Пушкина, тридцать два, — произнесла, я подтверждая, что да, мне нужно в больницу.

Я приехала в частный медицинский центр, в травмпункт не могла идти со своими синяками, потому что они вызовут ментов, а мне надо было только зафиксировать свидетельства побоев. А в частной клинике это все быстро осмотрят и запишут без какой-либо привязки к тому, что будут вызывать ментов.

Я не знала, конечно, наверняка, но я точно знала, что в травмпункте обязательно вызовут полицию, но мне сейчас это было не нужно.

Я не хотела сейчас ломать всю эту историю, которую обдумывала, сидя в палате.

Нет, пусть лучше он каждый раз вздрагивает и боится то, что я могу вытащить все эти документы и обнародовать их.

Врач дежурной смены зашёл в смотровой кабинет, я медленно стянула с плеч худика.

— А вы заявление писать будете?

— Мне надо, чтобы вы просто зафиксировали факт причинения вреда.

— Мы частная клиника. Наши записи не будут рассматриваться в суде никаким образом.

— Я знаю.

По факту мне нужно было просто, чтобы у меня были эти записи, чтобы каждый раз, если Альберт задумает снова появиться в поле моего зрения, тыкать его носом в них. Я объективно понимала, что приеду в травму на меня посмотрят, как на дуру и скажут, что они, конечно, вызовут ментов, но менты ничего не будут делать, потому что пара синяков на жопе и на животе не равно изнасилование.

Поэтому хотя бы так, хотя бы чисто для Альберта.

Осмотр длился полчаса.

Потом я, набрав в грудь воздуха, снова вызвала такси и на этот раз поехала домой.

Печальные ворота валялись на газоне, и я отвела взгляд в сторону.

— Ничего себе у вас здесь.

— Да, праздник был. — Вяло ответила я таксисту и, добравшись до тропинки, которая вела к дому, вышла из машины, посмотрела, как такси выруливает со двора, и покачала головой.

Зайдя в дом первое почему-то, что я сделала, была заявка в обслуживающую компанию, чтобы приехали поставили новые ворота.

Когда сообщение улетело на почту; я тяжело вздохнула и закрылась на все замки которые были.

Медленно прошла через затоптанный зал.

Отодвинула тюль и посмотрела на террасные двери. Вытащила ключи с полки.

Мне мало было просто замков, пусть ещё и на ключ будет все закрыто.

Оглядывая всю разруху, которая была в доме, мне аж становилось плохо. А поднявшись наверх, мне совсем стало дурно.

Спальня.

Чертова спальня.

Вместо того чтобы зайти в неё, я потянула дверь на себя и захлопнула, отрезая себя от воспоминаний. Медленно прошла в гостевую. Откинула плед с края кровати, села, а потом поняла, что не усну, и вернулась на этаж, зашла в общую ванную, включила воду — кипяток, натирала себя до красноты, до жжения, до содранной кожи.

Какой же он дурак, какой же он козёл, как он мог.

Я не представляла, как он мог, что это у него было, помутнение или что…

Он же как будто бы не помнил, но если он поверил мне по поводу изнасилования, значит, он реально не помнил.

Как таких идиотов свет носит?

Господи, как я с таким идиотом столько лет жила.

Да не сахар там характер и не мед.

А перец кайенский вперемежку с грузинской аджикой.

Самодур. С нотами нарциссизма.

Он даже уйти по-человечески не мой.

У меня есть там любимая женщина, а ты любовница.

Так хер ли сейчас ездит, ворота выносит женщине, которую он не любит?

А любви там не было, было чувство собственничества, хотелось, чтобы старая ненужная жена сидела и подыхала в запертом поместье, а он бы такой приезжал, как свет в оконце, и она бы на все соглашалась, только бы снова ощутить вкус жизни.

А старая ненужная жена оказалась вдруг не старой и очень сильно нужной.

Детям, общественности, мужчинам.

Я вышла из ванной, посмотрела косо на часы — начало девятого. Содрогнулась, понимая, что пойдёт день наперекосяк.

Вытащила мобильник.

Отключила.

Ложась в постель, я уже знала, что, как раньше теперь не будет, не может, а по-новому.

А по-новому я придумаю, как сделать обязательно.

Ведь не зря я целые полгода вытравливала его у себя из сердца.

34.

Зина приехала накануне полудня, когда я, промучившись несколько часов то ли сном, то ли бредом все же встала и стала потихоньку убираться на первом этаже.

Совсем не видела, что Альберт снёс с маленького преддверного столика вазочку с записками для гостей. Милые, ничего не значащие конвертики, в которых лежало по леденцу. У вазы раскололся бок. А записки лежали ровным слоем у подножья столика.

— Это что здесь? Это что? — Заикаясь, произнесла Зина, заходя в дом.

На улице работали двое мужчин, они привезли сайдинг и пытались в старый каркас запихать новое железо.

Я смотрела на это с долей скептицизма, а счёт приложила к письму, которое отправила электронкой Альберту, пусть оплачивает.

— Это отец. — Произнесла я, вытаскивая швабру из ведра. Прошлась по второму кругу в изножье лестницы и подняла глаза на дочь

— Мама, что произошло? — Вздохнула Зина, прикладывая ладонь к губам.

— Ничего особенного, отец приехал ночью. Вынес ворота, вынес дверь.

Изнасиловал меня, я его ударила, он отключился, и сейчас он в больнице.

Зина взмахнула рукой, ища где-нибудь поблизости стул, но промахнулась мимо маленькой газетки. И чуть не загремела на пол.

Я не собиралась ничего скрывать.

Если Альберт считал, что мне у меня язык не повернётся сказать всю правду, то он глубоко ошибался.

Я если сейчас промолчу, то ещё через полгода он приедет и доделает своё дело до конца.

И ладно, если он просто изнасилует, а не грохнет меня в пылу вот такой вот горячки.

— Мама, мама. — Тихо прошептала Зина и закачала головой. — Мамочка, моя Мамочка.

Она потянулась руками ко мне, но я прикусила губу и покачала головой.

— Поэтому теперь у вас есть отдельно мама, отдельно папа, никакой игры в счастливую семейку Флинстоунов больше не будет.

— Мама, он что, действительно, мам? — Затряслись губы у Зины.

Я не стала ничего говорить, отвернулась и пошла на кухню.

Зина медленным шагом следовала за мной.

— Мам, как он мог? Ну, он же, я не знаю.