И есть еще один… Артур Эллис. Его редко видят. Он живет на окраине, в большом доме за высоким забором. Он приезжий. Из Чикаго, говорят. Он… он не похож на других. Он тихий, но от него исходит опасность. Как от спящего волка. Лоретта боялась его больше всех. Она сказала, что он может быть ключом ко всему. Что он связан с Кроу. Деньгами. И чем-то еще… чем-то старым и темным.

И все они… все они связаны невидимыми нитями. Деньги, молчание, страх. Они все друг друга покрывают. И Лоретта стала угрозой для их маленького совершенного мира. И они убрали ее. Как убрали Джейн. Сделали это чисто, аккуратно. Как несчастный случай. Но это не так. Я это знаю. Я чувствую это здесь.

Я записывал имена, но больше прислушивался к её интонации. В её словах не было театральности. Она говорила о них так, будто они жили у неё в гостиной и каждый день садились за её стол.

— Она часто вам рассказывала о них? — уточнил я.

— Почти каждый вечер, — кивнула она. — Иногда даже по телефону. Она знала, что это опасно. Но она не могла молчать. Она говорила, что в Гленвью есть что-то большее, чем просто коррупция или жадность. Что-то… древнее. Она называла это «гнилью в корнях».

Эта фраза зацепила меня. «Гниль в корнях» — звучало не как слова перепуганной домохозяйки. Звучало как диагноз.

Я затушил сигарету, встал и прошёлся по кабинету, обдумывая. Она следила за мной глазами, полными тревоги и надежды.

— Мисс Мэйсон, — сказал я, остановившись у окна, — вы должны понимать: то, что вы мне рассказываете, звучит как городская страшилка. Соседи шепчутся на крыльце, дети придумывают легенды, чтобы пугать друг друга. Иногда эти легенды основаны на истинных событиях. Но редко.

Она снова прижала руку к груди, и ее пальцы впились в ткань так, что побелели костяшки.

Она поднялась тоже, шагнула ближе. Её голос стал почти шёпотом:

— Я видела, как они смотрели на неё на похоронах. Все эти «уважаемые люди». Их глаза были стеклянными Они не скорбели. Они проверяли, не оставила ли Лоретта за собой след. Я почувствовала это. Я не могу объяснить. Но я знаю.

Я снова посмотрел на неё. И понял, что эта женщина не отступит. Хоть я скажу ей «нет», хоть выставлю за дверь — она всё равно будет копать. И либо её закопают раньше времени, либо она найдёт способ дожить до правды.

— Мисс Мэйсон, — сказал я, откинувшись на спинку кресла, — вы понимаете, что всё, что вы мне рассказали, — это слухи? Подозрения. Намёки. Для суда этого мало.

Она подняла глаза. В них не было сомнений.

— А для вас? — спросила она.

Вопрос ударил точнее, чем выстрел. Для меня — этого было достаточно. Потому что в её голосе не было игры. Она верила. И эта вера была прочнее любой бумаги.

Я вернулся на своё место и сделал пометку в блокноте: «Марианна — не отпустит. Даже если я откажусь».

— Мисс Мэйсон, — сказал я после паузы, — в моей практике было немало клиентов, которые приходили ко мне с похожими историями. «Сестру убили», «мужа подставили», «сына похитили». Почти всегда оказывалось, что за громкими словами — обычная случайность или личная трагедия. Несчастный случай. Самоубийство. Чужая ошибка. И лишь изредка — настоящее преступление.

Я говорил жёстко, нарочно. Хотел проверить, выдержит ли она прямой удар.

— Я понимаю, — ответила она, и голос её дрогнул только на секунду. — Но Лоретта была не такой. Она не из тех, кто спотыкается на ровном месте. Она всегда знала, куда идёт. Если бы что-то случилось случайно, я бы смирилась. Но она сама мне сказала, что её жизнь в опасности. Разве это похоже на случайность?

Я не ответил. Она уловила моё молчание и продолжила:

— Вы, наверное, думаете, что я просто схожу с ума от горя. Что я вижу заговор там, где его нет. — Она опустила глаза. — Может быть. Но у меня больше никого не осталось. Если я не найду правду, то я потеряю её навсегда.

Слова прозвучали так просто, что я почувствовал, как сигарета в пальцах погасла, а я и не заметил.

— Хорошо, — сказал я. — Продолжайте.

Она глубоко вдохнула, будто собиралась с духом.

— В Гленвью есть один священник. Отец Донован. Лоретта говорила, что он слишком часто молчит там, где должен говорить. Что его исповеди — не только прощение грехов, но и сделки. Люди доверяют ему свои тайны, а он… он хранит их за плату. Не всегда деньгами. Иногда — услугами.

Я приподнял бровь. Церковные тайны редко становились частью моих дел, но если становятся — дело всегда пахнет хуже всего.

— Лоретта хотела поговорить с ним о Джейн Уоллес, — продолжала Марианна. — Но после их встречи она вернулась домой бледная и сказала только одно: «Они все связаны».

Я отметил ещё одно имя.

— Получается, список длиннее, чем я ожидал, — сказал я. — Кроу, Блейк, Хейл, Эллис, Донован… Вы понимаете, что если я возьмусь за это, мне придётся сунуть нос в каждую из этих дверей?

Она кивнула, не колеблясь.

— Я хочу, чтобы вы это сделали.

Я усмехнулся. Вот так всегда. Люди приходят и приносят тебе свою боль, как будто ты умеешь обращаться с ней лучше, чем они. На самом деле мы просто перераспределяем боль — от одного к другому. Но в её глазах была такая отчаянная решимость, что я не стал её разубеждать.

— Допустим, я соглашусь, — сказал я. — Что тогда? Вы понимаете, что это может закончиться плохо? Не только для меня, но и для вас?

Она впервые за всё время подняла голову прямо и посмотрела мне в глаза.

— Если я ничего не сделаю, я уже умерла вместе с ней.

Ответ был таким простым и твёрдым, что мне больше нечего было возразить.

Я затушил окурок в переполненной пепельнице, открыл новый лист блокнота и сказал:

— Хорошо. Давайте по порядку. Вы упоминали, что Лоретта заметила слежку. Машину у дома. Людей, которые приходили, пока её не было. У вас есть хоть какие-то детали? Номера, описания?

Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

— Она говорила про тёмный «Кадиллак». Старый, с высокими крыльями. За рулём — мужчина в шляпе. Крупный. Но лица она не разглядела. И ещё… она уверяла, что кто-то перерывал её бумаги. Очень аккуратно. Только ящики стола были чуть не так задвинуты, как она оставляла.

— Значит, профессионалы, — пробормотал я. — Не любители.

— Да. И самое страшное, — добавила она, — что Лоретта сказала: «Они знают, что я знаю».

Эта фраза прозвучала как удар по струне. Я сделал пометку жирным карандашом.

Потом мы оба замолчали. Она сидела прямо, вытирая уголки глаз платком, а я думал о том, что её история слишком цельная, чтобы быть просто выдумкой. Слишком много совпадений, слишком много имён.

Я поднял голову и спросил:

— Вы готовы ко всему, что может вылезти наружу?

Она кивнула.

— Готова.

Я вздохнул и окончательно принял решение: возьму это дело.

— Тогда вот что. Мне нужны адреса. Ваш, сестры, всех, кого вы упомянули. Телефон, по которому я смогу вас найти. И всё, что Лоретта могла оставить после себя: записки, письма, фотографии. Даже самые незначительные.

Она быстро кивнула, достала из сумочки маленький блокнот и начала писать адреса. Почерк её был аккуратным, строгим, словно она старалась не допустить ошибки.

Я наблюдал за её рукой и вдруг понял, что впервые за долгое время чувствую то, чего давно не было: азарт. Эта женщина только что принесла в мою конуру живое дело. Настоящее. И отказываться было уже поздно.

Когда она закончила, я взял листок, убрал в карман и сказал:

— Хорошо. Я посмотрю. Но предупреждаю: если окажется, что ваша сестра умерла случайно, вы услышите это от меня прямо.

Она кивнула.

— Я хочу правду. Какую бы цену она ни имела.

И в этот момент я понял, что она говорит искренне.

Я записал данные, проводил ее до двери. Она ушла, пошатываясь, оставив после себя лишь легкий, дешевый запах духов и тяжесть ответственности, которую я только что на себя взвалил.

Я налил виски в свой стакан и сделал медленный глоток. Тишина после её голоса казалась особенно густой. На столе остался блокнот с её аккуратными записями, и я смотрел на него так, словно в этих строчках уже была разгадка.

Честно говоря, мне не нравились дела, которые начинались с родных умерших. Они всегда были как открытые раны: слишком много боли, слишком мало фактов. Обычно такие клиенты приходят, цепляясь за соломинку, а ты должен сказать им правду, которая рубит их надежду под корень. Но Марианна не выглядела человеком, готовым смириться. Она пришла не за утешением. Она пришла за оружием.

Я встал, прошёлся по кабинету. Стол, переполненный пепельницей и обрывками заметок, выглядел как поле боя. У стены стояла вешалка с плащом, от которого пахло дождём. Всё казалось привычным, но в воздухе уже витала новая нить, и я чувствовал, что если потяну за неё, клубок потянется за мной.

Я достал из кармана листок с адресами. Аккуратные буквы Марианны смотрели на меня упрямо, как сама она. «Кроу, Хейл, Блейк, Эллис, Донован…» — прочитал я вслух. Прекрасная компания. Если бы собрать их вместе за одним столом, это был бы настоящий пантеон власти и страха.

Я сел обратно в кресло, достал сигарету, прикурил и дал дыму подняться под потолок. В голове вертелся вопрос: что именно знала Лоретта? Что она такого увидела, что заставило весь этот сонный городок превратиться в осиное гнездо?

Я вспомнил, как Марианна говорила про «гниль в корнях». Слова звучали слишком образно для простой домохозяйки. Значит, Лоретта действительно нашла что-то, что не укладывалось в обычное объяснение. И за это её убрали.

Второй вопрос был куда хуже: зачем ввязываться мне? Я мог бы отказаться, сказать, что дело безнадёжное. Но я знал — не смогу. Когда видишь такие глаза, как у Марианны, ты понимаешь: если не возьмёшься ты, она всё равно пойдёт одна. А одна она далеко не дойдёт.

Я выпил ещё глоток и усмехнулся. Впервые за долгое время почувствовал то, что всегда ненавидел в себе: предвкушение. Любое новое дело — это шанс. Шанс потерять всё или хотя бы узнать о себе что-то новое.

Я подошёл к окну. С улицы тянуло сыростью. Фонарь освещал лужи, и в их отражении качался мутный свет. Вдалеке кто-то спорил, хлопнула дверца машины. Жизнь текла своим чередом. А у меня в руках оказалась нитка, ведущая в тень.

Я вернулся к столу, достал старую папку и вложил туда её листок. На обложке большими буквами написал: «Гленвью». Всегда лучше дать делу имя, прежде чем оно дало имя твоей могиле.

Затушив сигарету, я сел и стал перебирать в голове ближайшие шаги. Сначала — досье на Лоретту. Надо будет съездить к её дому, поговорить с соседями, собрать всё, что осталось от её бумаг. Потом встретиться с теми, чьи имена теперь записаны в моём блокноте.

Я знал, что это будет грязно. Я знал, что уже завтра могу пожалеть. Но отступить не мог.

В кабинете снова зазвенели часы. Я посмотрел на стрелки и понял, что вечер уже перешёл в ночь. В этом городе ночь всегда пахла одинаково — табаком, бензином и чужими грехами.

На следующее утро мой «Плимут» 48-го года, цвета увядшей хвои, катил по безупречным, как чертеж, улицам Гленвью. Солнце играло бликами на чистых витринах дорогих магазинов, на капотах новеньких «Бьюиков» и «Кадиллаков». Дети на велосипедах с блестящими спицами звонко смеялись, разносящие молоко мальчики звонили в колокольчики, и их белые фартухи были ослепительно чисты. Идиллия с обложки журнала «Saturday Evening Post».

Но чем дальше я углублялся в город, тем сильнее становилось навязчивое, щекочущее нервы ощущение. Ощущение гнили, тщательно присыпанной дорогим искусственным газоном. Воздух был сладковатым и затхлым, как у забытого в вазе фрукта, который уже начал подгнивать изнутри, сохраняя идеальную внешность. Здесь что-то было не так. Глаза встречных прохожих были пустыми, улыбки — слишком натянутыми. Здесь хранили секреты.

Первый визит. Разговор с Гарольдом.

Дом Лоретты и Гарольда оказался на Элм-стрит — аккуратное, одноэтажное бунгало с голубыми ставнями и подвесными кашпо с геранью у входа. Слишком аккуратный. Слишком тихий. Слишком безжизненный. Казалось, сама природа затаилась здесь, прислушиваясь.

Я припарковался через дорогу, наблюдая. Ничего. Ни души. Занавески на окнах были неподвижны. Я вышел из машины, постоял минутку, закуривая, вглядываясь в детали: слишком идеально подстриженный куст, слишком свежая краска на водосточной трубе, словно что-то замазывали. Потом перешел улицу и подошел к двери.

Мне открыл Гарольд. Мужчина лет сорока, с одутловатым, небритым лицом, в мятой рубашке нараспашку, обнажающей заросший волосами живот. От него пахло вчерашним перегаром, сегодняшним пивом и потом отчаяния.

— Кто вы? — просипел он, щурясь от яркого дневного света, непривычного для его глаз.

— Джон Келлер. Частный детектив. Ваша свояченица, Марианна, наняла меня, чтобы разобраться с обстоятельствами смерти вашей жены, — сказал я прямо, без предисловий, испытывая почву.

Глаза Гарольда сузились, в них мелькнула быстрая, как вспышка, смесь злобы, страха и чего-то еще, чего я не смог уловить. — Каких еще обстоятельств? Все уже разобрались. Трагическая случайность. Теперь проваливайте. Мне не нужны ваши услуги.

— Мне нужно осмотреть дом.

— А мне нужно, чтобы меня оставили в покое! — голос его дрогнул, сдавленно зазвучал. — Она умерла. Пора смириться. Похоронили и забыли.

— Марианна смириться не может. И я тоже, пока не получу ответов. Либо вы меня пускаете, либо я иду в окружную прокуратуру и прошу ордер, ссылаясь на подозрения в ненадлежащем расследовании. И тогда сюда нагрянут люди с фотоаппаратами и лупами, будут ходить по всему дому, задавать вопросы соседям. Вы этого хотите? Чтобы все снова вспомнили? Я блефовал, но Гарольд купился.

Гарольд пробормотал что-то нечленораздельное, ругательство, направленное в пространство, но отступил от двери, пропуская меня внутрь. Его плечи ссутулились, будто под невидимым грузом.

В доме пахло химией. Резкий, искусственный, удушливый аромат хлорки, аммиака и цветочного освежителя воздуха, который не мог перебить сладковатый, стойкий, въевшийся в самые стены запах смерти. Слишком чисто. Слишком стерильно. Полы блестели, на полках не было ни пылинки. Кто-то постарался на совесть, чтобы вычистить, выскрести, выжечь все следы произошедшего. Но на кухне на полу стояли пустые бутылки от виски. Много.