№ 192. Кому как покажется етот баенник. Кому в сарафане, кому совсем страшно. Лиза пошла в байну-то, залезла на полок, да не смогла помыться. Вся байна заполнилась маленькими собачками, баенниками-то.

Когда-то родильница в бане мылась с ребенком и напросилась: «Банная староста, пусти меня в байну, пусти помыться и сохрани». Вот байники идут и нацали ее давить. А банная староста говорит: «Зацем давите, она ведь напросилась, идите в другую баню, там не напросились». В другой байне банники кого-то и задавили. А одна воду не оставила, ни капли. Ей банная староста и привиделась во сне. «Зацем, — говорит, — воду ни капли не оставила, у меня ведь тоже дети есь» (Коми, Усть-Цилемский район, Пачгино, 1985).

№ 193. А вот еще, я как-то в баню пошел в субботу, пьяный пришел и пошел туда. Баба уже вымылась, а я един там. Ну, лег там и заснул, прямо голый. Потом просыпаюсь, дергает кто-то. Ну, слез, хочу выйти, а не дают, не пускают. И стали кидать, дергать, а с бани не пускают. Ну, стал я бабу кричать, чтоб пришла. Она прибежала, сунула мне руку, так я схватил да и выскочил, да и побежал домой, прямо по снегу голый (Новгородская обл., Старорусский район, Ивановское, 1990).

№ 194. А вот в бане есь свой, то уж не домовой, а байник, хозяин бани он, там живет, тоже безобразит, говорят. Вот слыхивала, затопили баню, стали воду носить. Сколько ни носят, принесут, нальют, вроде много. Пойдут еще, ан, а воды опять нет, будто выливает кто. И так раз пять носили, потом догадались; банный хозяин, видать, не хотел, чтоб сегодня мылись. Так оно и было. Той день праздник был какой-то, так ведь в праздник мыться нельзя. Ну, что делать, и не стали мыться, так и ушли, и баню-то зря топили. А вот тоже одна рассказывала. Муж ейный мылся в бане, и она следом за ним пришла, разделась, пошла туда. Он-то оделся и ушел, а она выходит, глядь, а одежды и нет. Ну, думает, мужик мой пошутил, сейчас, видать, принесет. Ждет, все нет. Уж ночь почти. Вдруг идет кто-то. Входит муж, смотрит на нее. «Ты что, черт старый, глумиться[103] надо мной надумал! Куды дел одежку мою?» Так и кричали. Сходил он домой, принес ей другое. Утром пошла она туды, в баню, а одежка на лавке лежит, где и свечеру была. Вот как он шутит над людями. Смех да и только (Новгородская обл., Старорусский район, Ивановское, 1990).

№ 195. Говорили, старуху в бане банники в бочку пустую затолкали, живая еле осталась, да (Новгородская обл., Старорусский район, Ивановское, 1990).

№ 196. В бане обдериха, обдериха, говорят. Это все тоже пугали. Волосами-то завесилась, зубы-то длинны, глаза-то широки. Это все пугали. Не ходи поздно в баню, обдериха задерет. Она живет не в чистой силы, а баня-то хоромина погана, так там уж нету икон (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Веркола, 1984).

№ 197. Обдериха-то как кошка в байне появляется. Говорят, как первый раз ребенка в бане вымоешь, так обдериха завяжется[104]. Нельзя по одному в баню ходить.

Родит женка, с ребенком в бане мылась, так кладет камешок и иконку, а то обдериха обменит, и унесет, и унесет и не найдется. А вместо ребенка окажется голик. А бывает, что и ребенок окажется, но он не такой, как все настоящие. Он всем лошадям и коровам заглядывает под задницу, да руку по локоть в рот запихивает. До пятнадцати лет живет, а потом куда-то девается (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).

№ 198. Баня погана, там и обдериха должна быть, икон там-от нет. Обдериха может человека задрать.

В баню две девки побежали и в бане хохотали. И вдруг конина голова. И-и-и... И не мылись! Они домой! А голова и укатилась. А батька пошел и ничего не видел.

В двенадцать часов в баню ходить нельзя, обдериха задерё. Если ребенка оставишь одного в бане, бестолковый будет. Обменили как-то в бане ребенка, обдериха, наверно. Мати оставила, за чем-то убежала, его и обменили. Говорили ей, брось его через порог, обменится обратно, дак пожалела его, не бросила. Дак глупый был (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Лавела, 1985).

№ 199. Обдериха-то, в новой бани нет ее. Пока невесту не сводят, нету обдерихи. А как невесту заведут, дак заходит. Раньше еще как говорили: если рожаница не сходила в баню, то и обдерихи нет, а если пошла, ну роженица, родит и мыться пойдет, и там потом обдерихи.

Дак вот в байну велено бояться ходить.

Тоже старинный случай. Вот запохвас[105] какой-то мужик ходил в баню в Новый год. Озорко[106], ну, опасно[107] ходить. Так его коверкали, его загнуло в дугу. «Луку гну в дугу» — вроде как крицало-то.

У матенки байна была, да, видно, не у места. Дак как 12 часов, в байне огонь, да хвощутся. Их не видно, а слышут: хвощутся, веники-то шумят. Людно порато, это обдерихи, не одна, а все семейство, все нечиста сила, видно. Это баня-та не у места, скажут.

Моего отца в байны-то выпутало. Байня не рано была, в семь часов. Отец говорит: «Я наперед пойду один, я не боюсь». Брат Матвей говорит: «Я, Калина, к тебе приду». Пришел отец, а Матвей уж там сидит, намылился. «Опередил я тебя», — говорит. А отец обернулся, а скамейка суха, нет никого. Он выскочил взапятки[108], рубаху на леву сторону одел. А это он еще сказал, не боюсь ничего, а похвальное слово ни Бог, ни черт не любят (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Гора, 1985).

№ 200. Обдерихой раньше малых пугали, мы край[109] боялись. Как ребенок родится, его в бане вымоешь, так обдериха. Сколько вымыто, как родились, столько обдерих. Обдерихи кошками являлись. Одного мужика задрали, шкура вся задрана. А то говорят, что обдериха в бане только после сорокового ребенка появляется.

В баню-то с некрещеным младенцем не ходи, обдериха задерет.

В байну идешь, говоришь, просишься: «Баенна хотерка[110], баенна хозяйка, пусти нас помыться, погреться, пожариться, попариться». А как помылись, скажешь: «Байна хозяюшка, спасибо за парную байну. Тебе на строеньице, нам на здоровьице». После двенадцати в байну не ходя. Она ведь, обдериха-то, тожы хочет отдыхать, помыться хочет. Одна женщина мылась в бане после двенадцати, дак она ее за волосы вытащила (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).

№201. В бане-то обдериха, пугало — обдериха. Расскажу про свою мать. Мылась она в бане, мы небольшими были. Нас отец мыл. Так мать всех ребят вынесет, потом сама будет мыться. А отец говорит: «Жонка, говорит, Наташка, я весь зажарел». А она: «Иди, кто меня съест!» Похвастала. Ушел он, через дорогу дом-то. Слезла она с полка, слышит, в камнице[111] — туда жар кидают[112] — камешки постукивают. Как ухнет вся камница в печку. Она-то вся в мыле домой прибежала, до люльки добежала и упала тут. А завтра бабушка пошла, все на месте. Повиделось ей (Архангельская обл, бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).

№ 202. В бане детей нельзя оставлять, там баянной, он переменит. Как перемен ребенок сделается, ревет и не растет, ли растет да ницо не понимат. В Березнике был слуцай. Раз оставили роженицу в бане, а она в каменицу затянута и ребенок с живота вынут. Мертвы оба. Роженицу нельзя в бане оставить, и с малыми ребятами может что сделать (Архангельскяа обл., Мезенский район, Усть-Пеза, 1986).

№ 203. Вечеринку сидели ребята да девушки, говорили, что в одной бане обдериха живет, боялись. Парень один говорит: «Я схожу». Сказал запохвас. Ему говорят: «Слабо тебе». Он говорит: «Что слабо? Схожу! Запохвас!» — «А откуда мы узнаем, сходил ты или нет? Ты принеси камешек с каменицы». Камень-то меченый какой-то был. Надо в полночь идти. Сходил он, идет назад, бледный, как портно[113], камень несет. «Вот вам камень, а я домой пошел». А дома мать встречает, а он не пил, не ел, спать лег. «Огня, — говорит, — не зажигай». Вдруг что-то колотится у ворот. Мать пошла, посмотрела, вернулась и говорит: «Это тебя кака-то женщина спрашиват». Он говорит: «Да я не пойду» — «Да как не пойдешь?» — «Сама открывай, посмотришь, что будет! В сложные условия я попал». Приходит голая женщина: «Ваш сын обещался меня взамуж взять». — «Обещал, дак женись». — «Встретились мы с ним в бане. Он пришел, а я в ей восемнадцать лет живу. Я не обдериха, я дочка соседей, такая-то». — «Что говоришь-то! Они 17 лет младенца в люльке качают, он ест, спит, а не растет и не помирает». — «Оденьте меня. Если обещаете меня взять взамуж, то я не вернусь туда, а не обещаете, то вернусь. А дело так было. Мать меня принесла маленькую в баню помыть, оставила одну, меня и унесли, а посадили голяка[114], вот он там и орет». Дали ей рубаху, сарафан, да зашли к соседям: «Зравствуйте!» А они говорят: «Что за женщина с вами?» А она подошла к люльке, взяла того за ножки да об порог стукнула, так и рассыпался голяк. Да женился парень на девушке той (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).

№ 204. Мужик сказывал, что пришел он в деревню, а спать негде, никто не пустил. Он пошел в байну, байна-то тепла, а сперва попросился у байны, чтоб пустила ночевать. Ночью слышит, полетели обдерихи на свадьбу и зовут: «Машка-Матрешка, полетели с нами!» А она отвечает: «Гость у меня». Те говорят: «Так задери!» А она: «Нет, не могу, он у меня попросился» (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Шардомень, 1984).

№ 205. В целой волости такой обычай был. Под Рождество, под Крещенье одна из девушек должна идти в байну, а там, сказывали, обдериха живет, и провести там ночь. Все девки убегали, зайдут да убегут. Дошла очередь до одной, умная девка, состоятельная. Нашиньгала[115] льну, навтыкала прялки, пошла в баню на вечер. Говорит, только не подходите к бане, я хочу увидеть. Смелая девка была. В двенадцать часов петухи запоют, видения кончаются. Пошла она, зажгла свечу, сидит. Пряла, пряла, время далеко. Вдруг выходит, вся в волосах, и говорит: «Девица, девица, ты меня не боишься?» — «Нет, чего мне бояться? Садись ко мне за прялку да говори, чего тебе нужно». — «А ты чего делаешь?» — «А пряду». — «А чего прядешь?» — «А лен». — «А как его делают?» — «Счас я тебе расскажу, только ты не перебивай». Стала она рассказывать: «Вот сначала пашут, да пашут, да пашут, боронят да боронят. Потом его сеют, да сеют, да сеют. Потом он всходит да всходит, да всходит. Потом его смотрят, глядят, хороший когда будет. Потом он цвести начинает, цветет да цветет, цветки маленькие, голубые. Потом шишечки меленькие, желтенькие появляются. Это семена созрели. Теперь его можно рвать. Проверяют его, чтоб вовремя собрать. Потом его рвут, да рвут, да рвут, потом его броснут[116], на колодке, гребнем. Он будет чистый. А семя в мешки сыплют, да растолкут, тогда снова сеять можно. А лен в снопы вяжут, мочут снопы-те в речке, обмочат, да он потом три дня киснет в штабелях, потом на лугу расстилают, тонехоиько. Это его белят. На одной стороне высохнет, на другую перевернут. Потом он высохнет, его в снопы свяжут, на преть[117] везут, до осени оставят, до осени ветрят, на овине сушат, в бане. Потом на колодках колотят, чтоб мягкий был. В куклы[118] завернут да опять сушат. Потом смонут[119] на колодке, потом на трепалах[120] шукша[121] выделится, и потом его треплют. Отрепья[122] будут. Потом его чешут да чешут, будут пачеси[123] двойны. Пачеси получше да пачеси похуже. Счас прядут да шиньгают[124], да шиньгают, расщепляют по волоску по одному. Вот счас напряду, на мот намотаю, в пасма[125] намотаю шестнадцать нитей, на мот шестнадцать пасм. Потом моты в корыте заварим, попарим, пополощем, повесим ветриться. Потом моты снимем, на вьюху[126] поставим, на турачьи[127] навьем. Кросна[128] снуют на воробах[129]. Навьем на сволок[130], потом вдевают дощечку, привязывают к берду[131], а бердо надо обнитить». Вот она рассказывала, рассказывала да рассказывала, ночь-то и прошла, петухи пропели, обдерихе-то что делать, она поклонилась ей и пропала (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Немнюга, 1984).