Французская аристократка (точнее говоря, та женщина, которая себя выдавала за аристократку) говорила с другими женщинами в вагоне санитарного поезда — и, впервые за долгие годы, она говорила по-русски, а не по-английски и не по-французски, и не на том языке войны, lingua belli, на котором теперь говорят все, перемешивая разные наречия в однородную бледную кашу. Жанна Рамбуйе перекатывала русские слова во рту, смаковала суффиксы и уменьшительные окончания, и русский язык — самый прекрасный и свободный из языков — наполнял и опьянял ее.

Она глядела на соседок — женщин исключительно низкого, холопского звания (как сказали бы в девятнадцатом веке), таких, которых никогда не позвали бы в дом ни к маркизе де Б., ни к баронессе де П., не пригласили бы на high table или в гости к Инессе Терминзабуховой — и ощущение легкости, сродни тому, какое испытываешь, сняв тесные туфли, охватило ее.

Таких женщин высмеял бы публицист Зыков, их уничтожил бы презрительным взглядом Влад Цепеш, с такими женщинами не принято общаться людям светским. Когда-то Жанна Рамбуйе сама была такой, и оказалось, что ее тело, ее речь, ее организм — то, что, собранное вместе, называется естеством — хранят память о том, каково быть простым и примитивным созданием. Освобождение от условностей часто радует, но то была фатальная легкость: облегчение перед неизбежным финалом. То была дурная легкость, терминальная легкость — поскольку жизнь (Европа приучила Жанну Рамбуйе к этому правилу) требует постоянного контроля над эмоциями, требует сложной стратегии, выстраивания планов и освобождение от контроля равносильно смерти. Надлежит помнить об этикете, об иерархии, о правилах: человеку Запада внушают, что закон и контроль — это условие свободы. Но русский человек живет наотмашь, как придется; русский живет бесшабашно и безоглядно, и оттого всегда попадает в зависимость от обстоятельств, не замечая этого и не обращая внимания на свою зависимость до самого последнего мига. Каждый следующий шаг приближает к обрыву, но идешь к обрыву легко и по своей воле.

Жизнь постепенно отберут у всех, спрятаться не получится; но в первую очередь жизнь отнимают у тех, кто идет легко и не умеет хитрить. Санитарный поезд вез ее туда, где убивают; а убивали тех, кто пошел на смерть не раздумывая — и вовсе не потому пошел, что на смерть послало бесчеловечное правительство. Шли умирать потому, что некрасиво оставаться в живых, если убивают товарища.

Жанна смотрела на своих попутчиц по вагону как на подруг, и те отвечали ей взглядами давних знакомых.

Старуха, занимавшая соседнюю койку, прижимала к животу лукошко с котами, которых — против всех правил — ей разрешили взять в санитарный вагон. В корзине было четыре кота, разноцветных и яркоглазых, и старуха беседовала с ними, всякий раз изменяя слово «кот» в зависимости от настроения и от поведения котов.

Старуха говорила умильно: ах ты, котик! Или ругалась: подлый котяра! Или назидательно: вот хулиганистый кошак! Или: наглый котище! Или ласкательно: котичек, котуля, котофей! Или поощрительно: котан! — и француженка поражалась тому, как гибок русский язык.

На каком языке еще можно найти десять измененных наименований мохнатого усатого и глазастого друга?

— Как же тебе, бабуся, котов в санитарный поезд разрешили взять?

— Нешто я спрашивать буду? — ответствовала старуха Алевтина Прыщова. — Что меня, ведьму старую, взяли, вот за это им спасибо. Только справнее меня у них никого нет. А котов взяла — никого не спрашивала. Указы ихние слушать не обучена. Что хочу, то и делаю. Ну, чего уставилась?

— Учусь, — сказала Жанна.

— Меня уж на том свете с фонарями ищут, а взяли, однако. Помогай нам, говорят. С вами, с молодками-вертихвостками, потягаюсь. Не поглядели, что старая перечница. Я-то все умею, не тебе, шлендре, чета. В морге работала при военном госпитале. Тогда из Афгана доходяг везли. Меньше, чем теперь. Однако мертвяков хватало. Прибрать покойника-то обучена.

— Мертвым забота без надобности, — сказала коренастая женщина в белом халате. Подошла ближе, подслушала разговор, решила вмешаться. — Перевязать можешь? Кровь останавливать? Инъекцию сделать?

— Если есть что перевязывать, так и перевяжу, — резонно заметила Прыщова. — Когда ноги-руки оторвет, перевязывать уже нечего. А уважение покойнику оказать надо.

— Разное бывает, — сказала женщина в халате. — Я третий раз на передовую. Однажды мальчишку привезли — осколком мины лицо срезало. Понимаешь, левая половина лица есть, а правая в воздухе висит. Подшили, довезли до операционной в большом госпитале.

— Живой остался? — спросила Жанна.

— Не знаю. Ему второй осколок в легкое попал.

Старуха смерила женщину в халате взглядом, сказала:

— А по России-матушке обычай такой. Погост — святое место. Довезти надо покойничка до погоста. Чтобы родня ему поклонилась. А вы чего думали, молодки? Зачем едем-то? Перевязывать? Здоровье ты уже никому не вернешь, подруга. А уважение оказать надо.

И женщины, которые собрались вокруг, согласились с ведьмой.

— Думаешь, подруга, вот немцев завтра победим — и жизнь наладится? — сказала старуха. — Ручки-ножки раненым пришьем и будем жить припеваючи? Ни хрена, товарки, у нас не наладится. Все как было на Руси, так и будет. А уважить покойника надо. Пока война идет, вроде и живем с вами дружно, за руки держимся, мужиков своих оплакиваем. А потом опять пойдет канитель — каждая из вас к себе в норку мужичка побогаче потащит, мясо пожирнее урвет. Локтем меня отпихнешь, чтобы урвать кус послаще. Не так, что ли?

— Все ты врешь, бабка. Мы под огнем наших мужей спасаем. И нам разницы нет — свой или не свой. На себе чужого мужика тащим — как своего, родного. Работали под огнем, накладывали лигатуры для кровеносных сосудов, и — вот те крест, бабка, — когда работаешь, о себе не думаешь.

— Спасибо тебе, — сказала ей Жанна Рамбуйе.

А старуха Прыщова гнула свою линию:

— То-то и оно, что пока война, ты и чужого пожалеешь. Тебя беда огреет, ты узнаешь, что другому помочь надо. Пока мужика не похоронишь, не поймешь, почему подруга плачет. Война нужна, вот что я вам скажу, молодки.

— Все плачут, — сказала женщина в халате. — Нас тут семьсот медсестер в эшелоне. И все слышали, как мужики плачут и как бабы над мужьями воют. А когда раненого везут, тут уже не до слез: надо быстро наркоз дать, открыть живот и зажать сосуд, который кровит. Война никому не нужна, бабка, на войне мужья мрут. Просто так вот пришлось. Такая работа.

— Ну, работай, раз такое у тебя желание имеется.

Ведьма поджала губы, осерчала. Прыщова не выносила, когда с ней спорят.

— Работай. Русская дура себе работу всегда найдет.

Потом старуха рассказала о себе:

— Понимаешь, молодка, квартиру-то у меня оттягали. Раз-два — и гуляй, Алевтина Прыщова! Чего-то я там подмахнула, а оказалось, не то подмахнула. Вот квартиру и отобрали. Подсунули документик. У нас ведь как? Лучше вообще ничего не иметь, оно надежней. А если у тебя квартира есть, или, допустим, штаны имеешь, так отберут квартиру и штаны снимут. Ну, я и решила — чем на вокзале попрошайничать, в санитарки наймусь. Опять же — харчи казенные.

Военный медицинский поезд «Святой Лука» в последних трех вагонах имел морг, а прочие вагоны приготовили для тяжелораненых. Поезд пришел с юга, аж от Джанкоя, через Волноваху. Это был один из тех «поездов здоровья», которые пришли в Крым через недавно построенный мост, их сейчас переделали под военные лазареты. Теперь состав развернулся на Донбасс. Санитарки и сиделки сновали вдоль состава, знакомились.

— Сама-то откуда будешь? — полюбопытствовала Прыщова. Оглядела Жанну. — Морда у тебя больно гладкая.

— А морда у меня гладкая, потому что я французская графиня, — ответила Жанна, причем выговорила слово «графиня» с презрением.

— Да неужто? Прям вот графиня?

— Муж у меня французский граф. Рыцарь без страха и упрека. Chevalier sans peur et sans reproche.

— Сам спер и сам же врешь. На них, на графьев, похоже. Прут все, что плохо лежит. Только я тебе так скажу: у меня-то квартиру не графья сперли. Графьев-то всех извели. А наши новые еще графьям фору дадут.

Старуха Прыщова углубилась в воспоминания и сказала:

— Сама графьев не застала. Я уж, считай, после войны родилась. В День Победы, в аккурат. Хотели Викторией назвать. Виктория Прыщова — любо-дорого! А отец уперся: хочу Алевтину. Так тебе скажу, графьев сама не видала, а как они подыхали, знаю. Муж мой покойный, он меня на сорок годков старше. Он графьев добивал в тридцатых. Их, болезных, в бочках катали. Бочки гвоздями утыкают, графа туда запихнут и с горки катят. Шкура-то и пооблезет.

— Жестоко, — сказала Жанна Рамбуйе. Как-никак она была женой брюссельского демократа и гуманиста.

И женщина в халате сказала:

— Подло это.

— А что такого? Они нашим звезды на спине вырезали. А мы их в бочках катали.

— Плохо, когда брат на брата. Вот как теперь.

— А кто это тут мне брат? — поинтересовалась Алевтина Прыщова. — Хохлы, что ли?

— Украинцы.

— Хороши братья, — высказала ведьма свою точку зрения на славянский мир, — всю жизнь нас предавали. По лесам ховались, в спину нашим стреляли. На кой ляд мне такие братья? Вот мои братики, — и старуха указала на котов в лукошке. — Коты, если хочешь знать, они лучше всякой перевязки. Кладешь котика на рану, рана и затягивается.

— Надо попробовать, — весело сказала Жанна. — Если мне ногу оторвет, ты мне котика приложи к ране, бабушка.

— Какая я тебе бабушка? Нашла себе бабусю. Мне таких внучек не надобно. И кота я тебе не дам. Ты его чем-нибудь заразишь. Сифилиса нет?

— Пока вроде нет сифилиса. Хотя ты, бабка, права: погуляла я знатно. От французов с бритишами могла подцепить. Бабусей мне быть не хочешь, так я тебя бабкой звать буду. Вылитая баба-яга. А муж у тебя был леший. Мне про таких в детстве сказки читали.

— Баба-яга?

И точно: поезд вошел в русскую чащу, где в болотах еще не перевелись кикиморы, а в темных кустах выли лешие. Старуха Прыщова прищурилась, шумно втянула воздух прыщавым своим носом, оскалила редкозубый рот.

— Откуда про русских леших знаешь? — подозрительно спросила Алевтина Прыщова. — Ты ж француженка. Хотя по-нашему набалатыкалась. Ты, может, шпиёнка? Теперь шпиёнов везде по Руси полно. Соседка у меня была, ну, скажу тебе, матерая такая шпиёнка. На Ливию работала, сука нерусская. Рафаэла зовут, а фамилия у нее была польская, не выговоришь. А другой сосед был еврей, этот, конечно, на пиндосов ишачил. Тебя-то как зовут?

— Жанна Рамбуйе, — представилась Сибирская королева, упиваясь реакцией старухи.

— Ну ты даешь, — сказала Прыщова.

— Это, бабка, не настоящая фамилия. Это, так сказать, псевдоним разведчика. Муж у меня — вот он настоящий шпион. Он себе придумал фамилию Рамбуйе, как будто он благородный. А на самом деле он Плонплон. Деревенщина обыкновенная. Он на брюссельскую мафию работает. Им там благородные нужны. Слыхала про Европарламент? А еще он в Оксфорде профессор кислых щей.

Обвал информации и чужих русскому уху слов старуху ошеломил, но Алевтина Прыщова обладала цепкой живучестью лесных тварей: выискивала нужные коренья — остальное выбрасывала.

— Скрываешься, стало быть, под чужой фамилией. А своя-то фамилия есть? На суде как тебя будем величать?

— А своя фамилия у меня — Николаева. Я, бабка, родом из Якутии. Город Мирный.

— Врешь. Хотя точно: глаза косые, скулы широкие. Я-то сперва подумала — ты морду отъела. А теперь гляжу: чукча. Как есть — чукча.

— Ты себя, бабуся, береги, — сказала женщина в халате, — за врачами хохлы охотятся. Как наденешь белый халат, считай — на мушку тебя взяли.

И действительно: привычное для всех войн уважение к врачам на этой славянской войне отсутствовало. Стараясь причинить обидчику максимальную боль, ликвидировали врачей. Пугали таким образом или в действительности раздавали награды за убитых врачей, но в так называемых социальных сетях обещали вознаграждения за убитых русских докторов. Возможно, лгали и пугали.

Женщина в халате рассказала, что работала санитаркой в Донецкой области, в городе Соледаре, в психбольнице. ВСУ разбомбили психбольницу, психи бегали по городу. В Соледар зашли солдаты, к пленным врачам относились неприязненно: потому что врачи — сепаратисты. Говорили: «Вы никто. Вы сепары. Мы вас ненавидим. Можете не оборудовать себе подвалы, мы ваши подвалы всё равно гранатами закидаем». Еще сказали, что будет люстрация.

— Что такое эта иллюстрация? — Прыщова спросила.

— Арестуют тех, кто радовался русским в Крыму и на Донбассе.

— Эвон как!

Другая женщина возразила:

— Я с негативом от мирного населения не сталкивалась. Люди сами к нам шли. Если кто из гражданских ранен, он хочет к военным медикам, а не к обычным врачам.

Женщина в халате рассказала:

— В среднем двести раненых в день. Надо быть в режиме готовности, — она так и сказала, по-солдатски, «режим готовности», — особенно перед нашим наступлением или когда противник наступает. А врачей никто из украинцев не трогает, это глупые слухи.

— Скоро больше будет, — сказала другая женщина. — Кассетные бомбы. Чтобы больше народу убило.

Так и было. «Мы отправляем на Украину кассетные боеприпасы, которые должны сильно проредить людскую плотность русской обороны», — так, слово в слово, выразился председатель Комитета начальников штабов генерал Милли. «Сильно проредить людскую плотность русской обороны» означало «убить больше людей, мужей этих женщин в поезде». Для генерала Милли и русские, и украинские мужчины были разменными единицами, условной величиной, хотя если бы кто-то сказал генералу, что его собственному сыну вырвут язык, вышибут глаза или оторвут гениталии, генерал бы расстроился.

— Так и раньше были кассетные, — сказала женщина в халате.

— Нет, они стреляли американскими минами-лепестками, тоже запрещенное оружие, но это не кассетные. И как убережешься? Не говорят, когда ударят.

— Оповещают за несколько часов. На передовой нет связи — ни телефона, ни интернета. В Кременной, — рассказала женщина в халате, — было всего одно место, где тебе дают специальный пароль, и ты можешь связаться с близкими, сообщить, что все в порядке.

— Мне некому писать, — сказала Жанна.

— И деточек нет?

— Нет.

— Как же ты без деточек? — удивленно спросила женщина в халате.

— Скоро доедем, — сказала другая женщина, рыжая и рыхлая. — В Донецке, на второй линии, кто-то останется. Я лично в Бахмут поеду. Муж вроде там.

— Откуда знаешь?

— Так я не знаю. Чувствую.

— Я тоже в Бахмут, — сказала Жанна. И добавила: — И у меня муж. — И, сама понимая, как это нелепо, сказала: — Новый муж. Военный.

И уж совершенно несусветную глупость:

— Он полковник.

На эту чушь никто даже не отозвался. Женщина в халате сказала:

— Пока до полковника не доехала, ты про графскую жизнь потрави. Что-нибудь божественное. Париж. Ну, и это все, — она покрутила пальцами.

— Давай, подруга, расскажи, — сказала рыжая.

И Жанна стала рассказывать про Париж. Она поняла, что кроме этих рассказов о гостиных и кафе она ничего своим новым подругам сказать не может. Она никогда не нянчила детей, не хоронила мужа, не стояла в очереди за маслом. Из Якутии уехала рано, когда отец разбогател на алмазных приисках в Мирном и послал дочь учиться в парижскую школу. С тех пор только вверх и вверх по лестнице, от гостиной до гостиной, от спальни к спальне. И рассказать она могла только о шестом аррондисмане. О том, как ездят в Отейль на бега, как выбирают вино, как заказывают билеты на вернисаж. Жанну обступили, глаза у женщин сверкали — санитарный эшелон желал знать о Париже.

— Вот, бабоньки, прихожу я с моим задохликом к маркизе де Б., — начала Жанна; она описала широкую лестницу особняка, рассказала, как выглядит парадная дверь, как при входе гостей встречает слуга, а растерянная (она только что оторвалась от книги, не слышала звонка!) хозяйка спешит из дальней залы. Маркиза де Б. проста, мила, гостеприимна. Жизнь маркизы де Б. посвящена интеллектуальному досугу и лишь немного — развлечениям. Жанна рассказала женщинам в санитарном эшелоне, как надо правильно обставить комнату, чтобы роскошь была очевидна, но при этом казалось, что хозяйка относится к роскоши наплевательски — не сдувает пыль с фарфора, не чистит столовое серебро: маркиза вся отдалась духовной жизни. Вот брошен в кресло скомканный плед, на мраморной столешнице оставлена недопитая чашка кофе, на пол упала раскрытая книга. В этом доме живут отнюдь не черствые толстосумы, здесь думают о нуждах века, размышляют об истории. Пожилые аристократки складывают на столах стопки толстых книг, сотни философских и исторических сочинений, причем некоторые книги даже с закладками — их открывали, читали. Жанна описала, как приезжала к маркизе вместе со своим супругом-дипломатом и с оксфордским профессором Адамом Медным, политологом; цель приезда — сбор пожертвований на культурные программы Камберленд-колледжа, необходимый компонент public relations. И маркиза де Б. щедра.

Жанна рассказала, как живо маркиза реагирует на боль мира; впрочем, здесь важно соблюсти такт и не говорить с ней о предмете дольше чем три-пять минут. Но Сербия, Ливия, Россия — это так важно! Пятнадцать лет назад они с маркизой обсуждали гибель Каддафи: ведь недавно ливийский лидер был другом, а потом Ливию разбомбили, а самого Каддафи разорвали — крайне досадно! А до того Сербия разочаровала маркизу, а сегодня Россия вызывает у маркизы возмущение. Сколько горя, если вдуматься. Вот аннексия Крыма — это ли не варварство?

И Жанна описывала, как вино переливают в специальный сосуд, чтобы вино взбодрилось после десятилетий; как маркиза требовательна к фуа-гра, но склонна прощать промахи поваров относительно баранины.

И глаза женщин-санитарок горели, и серая роза Парижа распускалась в санитарном вагоне.

Жанна рассказывала о парижских аристократках и досадовала, что получается карикатурно, на первый план выходит лицемерие этих увядших, засушенных, как цветочек в гербарии, старых надменных женщин. Но ведь есть в них нечто истинное! Имеются любовные драмы, муж — мот, сын — шалопай, вороватый любовник. Есть переживания. Нельзя так насмешливо о живых людях, эти аристократки по-своему многое понимают. Правда, их никогда не тащили за волосы в подвал, не насиловали в задний проход бутылкой из-под пива, они не спали на помойке и не знают, как умирают голодные дети. Они все это пережили в 1789 году и с тех пор страдают. Потом им напомнили об этом в 1914-м, но с тех пор прошло уже сто десять лет, и маркизы забыли, как их прабабке рубили голову или возили накрашенным личиком по бетонному полу. Они выросли с уверенностью, что их гордая морщинистая шея никогда не ляжет на гильотину.

Надо было рассказать новым подругам о тех реальных бедах, что случаются в парижских гостиных. Нет, не все так гладко! Не надо судить по глянцевому фасаду! Да, морщинистые черепахи горды и неприступны, но их сыновья не стали князьями: они просто владельцы ресторанов, менеджеры среднего звена в концерне «Эппл» и клюют с ладони у еврейских финансистов Нью-Йорка. Ах, это непереносимо! Ах, не перечислить всего, не объяснить.

— Скоро на месте будем, — сказала рыжая.

— Ну что, молодка, — сказала Прыщова, — не передумала помирать?

— Нет.

Тело Миколы Мельниченко, убитого в степи, к этому времени окончательно замело снегом, и место его упокоения не выделялось никак на ровном белом пространстве украинской степи.