Ученые вороны, ведомые мастером, двинулись в направлении средневековой трапезной. Темные силуэты, тяжелые мантии, сакрально выверенные движения — они чинно взошли по ступеням на пресвитериум и чинно расселись за жертвенным столом, сообразно распределенным местам.

Паства (то есть студенты колледжа) взирала снизу вверх на high table; близился торжественный момент евхаристии — преломят хлеб и отведают вино.

Массивный жертвенный стол, сложная сервировка, три разнокалиберных бокала для разных вин. И — непременное условие таинства евхаристии — таблички с именами гостей, столь же необходимые в застолье, как этикетки на винных бутылках. Таблички были установлены напротив каждого из кресел, дабы соблюсти нужную композицию в беседах и необходимый порядок в подходе к телу и крови Христовым.

Алистер Балтимор, галерист, был усажен напротив Марка Рихтера. По левую руку галериста — верховный судья Тузпик; по правую руку галериста — политолог Блекфилд. По левую руку Рихтера — швейцарский посол Пуссье, по правую — Жанна Рамбуйе. Адмирал и старший бурсар, неразлучные в любом священном обряде, — помещались во главе стола. Германский промышленник и сэр Фредерик из казначейства — рядом. Прокрустова и Тохтамышева, обитателей тиранической России, сослали в самый дальний конец стола.

Организовано разумно; застолье сбалансировано; можно приступать.

Вместо распятия — тяжелый молоток: мастер колледжа торжественно стукнул молотком по столу, подал сигнал — и ложки звякнули в тарелках, челюсти задвигались, закуска захрустела на зубах.

Алистер Балтимор поднял на Рихтера глаза, приподнял также тяжелый бокал, покачивая бордо. Бокал держал не за ножку, как то делают люди, не знающие правил винопития, но, подобно профессионалам, он поддерживал бокал двумя пальцами за основание, за самый край, отчего бокал покачивался естественным образом.

Вино взбалтывалось элегантно, бокал не нуждался в вульгарном вращении (такое практикуют профаны, им кажется, они пробуждают вкус вина). Балтимор удерживал шаткий бокал, изучал лицо человека напротив — и хладнокровно говорил:

— Вы хотите знать о брате. Понимаю. Арестовали за финансовую махинацию.

— Невозможно. Роман — ученый.

— Однако факт. Думаю, грозит срок до двенадцати лет. — И галерист, проявив осведомленность, сообщил: — Статья сто пятьдесят девятая, пункт шесть. Или статья сто шестидесятая.

— Что это такое?

— Хищение в крупных размерах.

— Мой брат не способен украсть.

Галерист пожал плечами.

— Деталей не знаю. Сегодня ничто не удивит. Торгуют всем.

— Это Америка оружием торгует! — заметил с другого конца стола Прокрустов, но сказал шутливо, веселя сотрапезников хрестоматийным образом «русского патриота». Все понимают, как должен выглядеть упрямый русский опричник — и Прокрустов, истинный fellow, преданный Камберленду, воспроизвел комичное российское лицемерие.

— Как бы то ни было, — завершил дебаты галерист Балтимор, — ваш брат арестован.

Рихтер был неудачником, ему негде было жить, и, однако, он был огражден надежным британским законом, который не преследует за инакомыслие. Брата его, родного брата — арестовали в бесправной Москве. И стыд за собственное благополучие охватил профессора-расстригу.

Рихтер воззвал к представителю Высокого Суда Британии, к сэру Николасу Тузпику, человеку с отменной репутацией и отполированной портвейном совестью. Тузпик сидел рядом с Балтимором и, скорее всего, слышал их беседу.

— Сэр Николас, позволите вопрос?

На улице Тузпик с Рихтером бы не поздоровался; сейчас fellow проявил благосклонность к другому fellow.

— Как могу помочь?

— Брат арестован в Москве.

— Слышал диалог. Увы, Британия не может влиять на российское правосудие.

— Сэр Николас, — начал было Марк Рихтер, — вы наверняка знакомы с какими-то законниками из Москвы.

— Не думаю. — Тузпик поморщился. — Среди моих знакомых никто не связан с российским законодательством. — Сказанное было не вполне правдиво: регулярный партнер по гольфу, беглый директор российского банка «Траст», в свое время прибегал к услугам сэра Николаса. Впрочем, речь шла только о советах и связях. Переведенные на счет сэра Николаса средства нельзя рассматривать как гонорары.

Марк Рихтер знал, что с высоким судьей так говорить не полагается, но сказал:

— В Англии проживает много беглых олигархов. Вывезли миллиарды из России. Покупают дворцы. Их преследует российское правосудие. Вы им помогаете.

— Какая странная информация, — Тузпик поморщился.

— В самом деле, — заметила очаровательная Жанна, Сибирская королева, — муж рассказывает, что один человек (не вправе называть его имя) купил дворец рядом с Кенсингтонским. А какие усадьбы! Недавно были у знакомых в Сассексе….

— Знаю этот дворец в Кенсингтоне, — сказал швейцарский посол, мсье Пуссье, — сделано с большим вкусом.

— Не может так быть, — сказал Марк Рихтер, — что Лондон помогает ворам и не помогает честным людям!

И Рихтер снова обратился к судье.

— Несколько лет назад — помните? конечно, помните! — суд Лондона рассматривал тяжбу между двумя российскими мошенниками.

— Точно! Абрамович и Березовский! Это же вы их судили! — Сибирской королеве было позволено многое.

— Действительно, тяжбу рассматривал Высокий суд Англии, Отделение королевской скамьи.

— Те самые олигархи, которые украли в России миллиарды, а в Лондоне стали спорить, кому принадлежит ворованное, — не унимался Рихтер.

Адмирал укоризненно поглядел на спорящих. Судья Тузпик успокоил адмирала взглядом: он не обижен на бестактность.

— Вольная интерпретация недоказанных фактов.

— Невиновных сажают в тюрьму, а богатые воры едут в Лондон. Мой брат не воровал! Его должны отпустить на свободу!

— Режим, установленный в России, вызывает негодование.

— Скажите, почему арестовали брата, и почему Абрамовича и Березовского не арестовали прямо в зале Лондонского суда?

— На каком же основании, позвольте спросить, указанных джентльменов могли арестовать? — Тузпик был утомлен беседой.

— Протокол судебных заседаний опубликован, — Марк Рихтер говорил быстро, опасаясь, что Тузпик прервет беседу, — в ходе процесса обвиняемые обнародовали связи с преступным миром и признались в мошенничествах.

— Не могу комментировать. Если мошенничество имело место, то в другой стране. Не в компетенции нашего правосудия.

— Как это — «если»? Они не просто признались в преступлениях, но на основании их признаний в преступлениях судьи принимали решение, кому из укравших эти деньги принадлежат.

— Буду аккуратен. — Тузпик выговаривал буквы отчетливо, чтобы смысл слов дошел до невежливого человека. — Британский суд разбирал казус на основании того, что оба джентльмена — резиденты Великобритании и могут обратиться в британский суд. Но деяния, совершенные вне Великобритании, не могут быть рассмотрены как уголовное преступление в этой стране.

— Скажите, ваша честь, если принципы таковы (вы излагаете их убедительно), то на каком основании можно осудить аннексию Крыма? Россия называет это результатом референдума, Украина — аннексией. Однако, что бы там ни произошло — случилось это вне территории Британии.

— Верно. Однако этот случай — нарушение международного права. Осуждая аннексию, я придерживаюсь не британского, но международного закона.

— Логично. А убийство, разбой, организация преступных синдикатов, коррупция, рэкет, вымогательство, незаконная приватизация народной собственности — если это происходит не на территории Британии, то не подпадает под международное право? Не существует общего международного права на преступления такого рода? Убийство в одном обществе не является преступлением в глазах другого общества? Верно?

— Советую проконсультироваться у коллег. В стенах Оксфорда имеются знатоки права. Существует процессуальная последовательность. Если бы страна Россия обратилась в Интерпол, подняла вопрос об уголовных преступлениях Березовского на планетарном, так сказать, уровне, — тогда, возможно (не утверждаю, но говорю: возможно), британский суд мог бы заняться проблемой с этой точки зрения.

— Благодарю за уместную критику. Я не специалист.

— Not criticism but just observation. Должен уточнить, обращение в Интерпол не изменило бы ситуации, поскольку мистер Березовский получил в Британии политическое убежище. Как узник совести.

— Oh, really? — Так полагается выразить удивление.

— Indeed so. — Так полагается вразумить собеседника.

— Good for him. — Сказано с некоторым осуждением статуса «политического беженца», выданного мошеннику.

— He obviously deserved his status. — Расставляет приоритеты: у Березовского есть этот статус, у брата Рихтера такого статуса нет.

— Остается сожалеть, что брат не занимался политикой.

— So sorry.

— Позвольте суммировать то, что я понял. Вывезенные в Британию капиталы, украденные из российского бюджета, связанные с убийствами частных лиц, не являются нарушением международного права. Но проведенный референдум в Крыму и последовавшее переподчинение территории являются нарушением международного права.

— Вы упрощаете, — благосклонно улыбнулся судья.

— Арест вашего брата связан с махинациями России на Донбассе, — поляк Медный подал голос, подслушал реплику. — Тогда — в Гаагу!

— При чем тут Донбасс?

— Как, неужели ваш брат поддержал агрессию Путина?

— Но при чем тут Донбасс и Путин? Брата арестовали по ложному обвинению!

— Сегодня нельзя остаться в стороне от политики, — сказал швейцарский посол.

— Сегодня все связано с войной, — сказал Медный.

Подавали «Сен-Жульен» 2008 года. Сомелье колледжа, пожилой испанец Антонио, возникал за всяким плечом, мягким движением дополнял бокал до положенной трети, едва бокал грозил опустеть. Таким образом создавалось впечатление, что пьют умеренно, хотя ученые вороны пили не переставая.

— Поднимаю бокал, — сказал адмирал, — за братство. Здесь, — отметил флотоводец значительно, — наблюдаю людей из разных стран, они пришвартовались к нашей семье. Здесь — надежней, чем в Европе. Ни для кого не секрет, что Европа переживает непростые времена. Зададимся вопросом: неужели ковчег тонет?

Поскольку именно корабль Британии выпустил в старую лоханку Европы торпеду, вопрос адмирала был риторическим.

— Если ковчег тонет, то лишь наука способна объединить умы. Соединим наши знания! Сплотимся вокруг колледжа! — Сам адмирал университетов не кончал, знаниями не располагал, но убеждения его вызывали овацию.

Алистер Балтимор, галерист, в знак одобрения речи постучал ножом по бокалу — мелодичный перезвон, подхваченный десятком ножей и бокалов.

— Не бросаем своих в беде! — никакой беды в обозримом пространстве обеденной залы не предполагалось, но адмирал говорил о человечестве в целом.

— И наш президент так говорит, — ляпнул русский политолог Прокрустов с другого края стола. — Потому русские и поддержали Донбасс.

— Диверсантов заслали в Донбасс! — вскипел Джабраил Тохтамышев, предварительно обменявшись со своим другом — цепным псом российского режима Прокрустовым — доверительным взглядом. Ссоры их происходили с общего согласия и в утвержденных заранее рамках.

— Лучшие люди страны протестуют! — Тохтамышев привстал, чтобы его могли увидеть все. — Вспомните выступление Шпильмана! Что скажете о статье Казило? У вас есть ответ Плескунову?!

— Джентльмены, полагаю, пришла пора оставить споры.

Диалог, неуместный во время евхаристии, был пресечен адмиралом. Пусть случится землетрясение или война; возможны даже перестановки в правительстве, но конфликты убеждений — недопустимы.

Адмирал легко перевел судно на другой курс и сказал:

— После «Сен-Жульен» будем пить бургундское. Порядок необычен. Но Антонио настоял на том, что сегодняшний «Сен-Жульен» достаточно легок, а «Шамбертен», как ни странно, потяжелее.

— Как? Неужели?

— Необычно.

— Экстраординарно.

Проследив, чтобы беседа шла в фарватере указанной реплики, адмирал повернулся к Рихтеру. Посажен Марк Рихтер был не столь далеко — всего через две тарелки.

— Ваш vis-à-vis Алистер один из нас. Оканчивал Камберленд тридцать лет назад. Он вам поможет.

Галерист активно жевал филе зебры: бакенбарды ходили ходуном; не отвлекаясь от процесса, кивком подтвердил слова адмирала.

— Жанна! — воззвал адмирал, разворачиваясь в другую сторону и сигнализируя бокалом Рамбуйе, — мы рассчитываем и на ваше участие.

Плоское лицо красавицы выразило солидарность с чаяниями адмирала. Уверившись в согласии на сотрудничество, адмирал послал Рихтеру ободряющий взгляд.

После каре ягненка, которое запивали бордо, ученым воронам предложили жареный козий сыр с латуком, и душистый «Шамбертен» прекрасно завершал трапезу.

Паства — то есть студенчество — снизу могла любоваться жертвенным столом на пресвитерии.

Марк Рихтер чувствовал, что пьянеет. Состояние было знакомым — он ждал, когда опьянеет настолько, чтобы уже не думать о семье. Пил рюмку за рюмкой, а сомелье Антонио подливал.

Бруно Пировалли развлек присутствующих новеллой о том, как он случайно перепутал бордо с бургундским и что из этого вышло. Потеха, да и только. Застольная беседа журчала ровно, реплики были негромкими, и, когда Рихтер проваливался в пьяное забытье, а потом возвращался к общему разговору, он убеждался, что ничего не пропустил: все остается на прежнем месте.

Таинство евхаристии вскоре было завершено, мастер колледжа сызнова постучал по столу молотком, призывая священнослужителей покинуть храм и спуститься по лестнице в комнату, предназначенную для портвейна и сигар — своего рода крипту собора.

Там, в этой тайной крипте, мантии снимали, воротники расстегивали, пиджаки скидывали — и каждый садился там, где хотел, чтобы отдаться приватной беседе, неуместной за общим столом.

И здесь, пока наполнялись стаканы портвейном и малагой — ибо как завершить таинство без них? — подвыпившего Рихтера увлекли в оконную нишу, где были приготовлены три кресла. Реджинальд Лайтхауз и сэр Джошуа Черч разместились по обе стороны от Марка Рихтера; разговор повел старший бурсар.

— Вы понимаете, что у колледжа имеются деньги…

— Догадываюсь.

— Банковское дело в России вам известно?

— Неужели вложили в российский банк?

Бурсар рассказывал спокойно и точно.

— В России существует Нацбанк. Это не обычный банк, имеет статус государственной корпорации развития, используется для стратегически важных проектов. По сути, это часть правительства, выведенная в отдельную форму, чтобы проще осваивать деньги. Понимаете?

— Пока да, — сказал Рихтер.

Отец-казначей продолжал:

— Нынешний руководитель Нацбанка владеет недвижимостью в Белгравии. Сейчас его дворцы арестованы. Мы здесь решили покончить с русской коррупцией.

— Да, — сказал Рихтер. — Это заметно.

Отец-казначей выдержал паузу, затем продолжал:

— Скоро война. Затяжная. Миру нужна война.

— Неужели? — А что на такое скажешь. — Мне лично война не нужна.

— А вы эгоист. — Посмеялись. — Мир устал без войны.

— Начнется на Украине?

— Увидим. Вернемся к нашей проблеме. На рубеже веков Нацбанк купил банк на Украине, — любезно пояснил адмирал. — Для поддержки пророссийских политиков. Вложили порядка трех миллиардов. Рекомендация лорда Вульфсбери, он глава казначейства. — В голосе адмирала лязгнуло железо. Таким вот металлическим голосом отдавал адмирал жестокие команды на Фолклендской войне. — Лорд Вульфсбери позаботился о наших деньгах. Да. Позаботился и вложил. Восемь лет длится гибридная война на Донбассе. Активы банка арестованы Украиной. Юристы российского Нацбанка подали в Стокгольмский арбитраж, чтобы активы вернуть. Вы следите?

— Лорд Вульфсбери — это тот человек с лысиной?

— Не отвлекайтесь! Деньги предписано вернуть. Но лучше легально интегрировать капитал в европейский бизнес. Ведь Украина теперь Европа! Наш колледж вложил туда все средства.

— И что же?

Отец-казначей высказал возмущение. Рихтер обязан понять, что деньги колледжа заморожены арбитражем Стокгольма. Российский Нацбанк должен отозвать иск, чтобы извлечь капитал.

— Желаю удачи, — сказал Рихтер.

Отец-казначей терпеливо пояснил:

— Принимая во внимание статус Нацбанка, решение может вынести Российское правительство. Начинается война. Времени мало.

— Сочувствую, — сказал Рихтер.

— Нам есть что предложить российским чиновникам, — сказал адмирал. — Можно освободить из-под ареста их недвижимость. Мы выводим свои активы, они — выводят свои. Во время войны следует соблюдать кодекс чести.

— Вам виднее, — сказал Марк Рихтер.

— Политику или финансисту неловко вести переговоры в России. Мы пришли к выводу, что вы идеально подходите, — сказал бурсар.

— Почему я? — до Марка Рихтера дошел абсурд предложения. — Почему же не лорд Вульфсбери? Он, если правильно понимаю, секретарь казначейства. Он бы мог…

— Лорд Вульфсбери? Вы смеетесь? — Адмирал нахмурился. Даже штатский должен соображать кое-что в субординации.

И в самом деле: не пристало лорду Вульфсбери ехать в Москву кого-то просить. Лорд Вульфсбери — человек, обремененный государственными делами: проблемы войны и мира, инвестиции в военную промышленность… Ракеты, нефть, — дел по горло. Дальше поля для гольфа лорд редко выезжает. Ну, разве что порой на яхте — проветриться с друзьями. Ну, возможно, к себе в Дорсет, побродить по лесу с ружьем.

Адмирал произнес:

— Миссия в Москве достойная: помощь брату. Так или иначе, придется идти наверх. Предлагаем совместить оба дела.

И, доказывая, как просто в жизни совмещаются события, легкий ветер Зефир принес к их группе Жанну Рамбуйе.

— Ехать поездом решили? Правильно. Пограничники злые в русском аэропорту — хотя где они добрые? В Хитроу волки на контроле, норовят все страницы в паспорте проверить. В поезде веселей.

— Сам люблю поезда, — заметил мастер колледжа, флотоводец. — Едут, знаете ли, ровно. Не штормит.

— Поедем через Европу; после соборов пойдут степи… польские, русские. В Москве познакомлю с нужным человеком.

Жанна Рамбуйе объяснила: едет на открытие музея современного искусства, в создании экспозиции которого принял участие ее добрый друг, американский коллекционер. Французский муж Жанны также едет в путешествие; они люди без предрассудков, не мещане. Тем более, у барона какие-то переговоры в Москве: брюссельские штучки, знаете ли…

Приблизился к собеседникам Алистер Балтимор, галерист.

— Увидеться с Фишманом необходимо: ваш брат арестован по иску его партнеров. За подложные экспертизы.

И Медный тоже подошел.

— Марк, вот пример исторической логики. Полюбуйтесь, как стройно: Нацбанк — война на Украине — арест имущества олигархов — музей современного искусства — Фишман — Жанна Рамбуйе — арест вашего брата, — и Медный рассмеялся, — и вуаля! — Польский профессор радовался логике исторического процесса. — Одно вытекает из другого. Ваш выход!

Забыл сюда добавить мою жену, меня и акварелиста, подумал Рихтер. Впрочем, мы в этой партии — фигуры на размен.

Медный изобразил на салфетке схему — словно объяснял студенту, как сопоставить предикаты философского рассуждения. Схема выглядела убедительно. Рихтер представлял себе иную схему: киевский еврей Клапан эмигрирует по программе, основанной на раскаянии за Холокост, в Германию, оттуда переезжает в Англию. Борется за то, чтобы Украина, с которой он уехал, вошла в Европу. Участвует в кампании, призывающей Германию и Англию разрушить Россию. Киевский еврей громче всех кричит о том, чтобы Германия стреляла в Россию. Все запутано. Рихтер был пьян и логики событий не понимал.

— Итак, отправляетесь в литерном купе — в Россию! Ну просто как Ленин и большевики — из эмиграции на Финляндский вокзал, — сказал иронический Медный.

— Присоединяюсь к компании большевиков, — сказал Алистер Балтимор, — меня ждут на открытии выставки авангарда в Москве.

— Кому-то нужно русское искусство? — буркнул бурсар. — Полагал, вопрос закрыт навсегда.

— Русская культура себя исчерпала, — согласился адмирал. — Банк лопнул, if you know what I mean. Но средства вложены, их необходимо вернуть.

— Однако забыли про портвейн, — сказал бурсар.

И руки собеседников потянулись к стаканам.

И снова прозвучало: «Мы одна семья!»

— Ой, давайте не будем притворяться! — говорила веселая Жанна, Сибирская королева. — У каждого из нас есть свои интересы в Москве!

И никто из ученых воронов Сибирской королеве не возразил. Конечно, профессор Блекфилд не брал взяток у банкира Полканова, но он консультировал советника по международным делам в парламенте, который давал нужные рекомендации премьер-министру, который был тесно связан с миллиардером, который был партнером российского олигарха Полканова с общим бизнесом в Африке. А уж каким образом вознаграждение за эти скромные услуги достигало счета профессора Блекфилда — разве это важно? Разумеется, беглый банкир Башкиров, укравший два миллиарда, не являлся «политическим беженцем», а те, кто дал ему этот статус, не пеклись о выгоде, но как-то само собой выходило так, что Башкиров покупал поместье за сто миллионов и лучшие люди Англии пили там шампанское, а профессора Оксфорда учили его детей.

Московская «семейственность» (непотизм, клановость) известна всем — неправовой общественный механизм оскорбляет демократическое сознание западного человека. Собственно говоря, речь идет о феномене, получившем в советские времена определение «номенклатура». Сходный продукт возник и на Западе: там, где понятия «номенклатура» как будто бы не существовало. Появился в западном обществе персонаж, видовыми характеристиками напоминающий представителя «номенклатуры» в России.

Появился такой персонаж по той причине, что позднейший этап капиталистического хозяйства (так называемый «сервисный капитализм») вернулся к раннекапиталистическим принципам в организации общества — обесценил профсоюзы. В организации труда возникла своего рода «рассеянная мануфактура», в которой производство выходит за пределы того общества, которое обслуживает, используя рабский труд вовне. В обществе, где роль трудящихся элиминирована за ненадобностью: ведь трудятся рабы за пределами общества — в таком обществе менеджеры создали особую страту, не нуждающуюся в тех, кем они управляют. Управляющие менеджеры связаны не трудовым процессом, но системой отношений договорного, семейного характера. Скажут (так и говорят), что договорные отношения и есть форма «производства» сегодняшнего дня. И это — правда, поскольку страта менеджеров видит свою «правду» именно так. Их собственная «семья» значительно важнее для общества, нежели союз пролетариев, тем паче что пролетариев более нет. Демократии предстояло решить важнейшую проблему: может ли существовать демократия без народа? Вопрос был решен положительно: может!

«Внутренняя демократия» менеджеров — или (используя их собственное выражение) «сервисный капитализм» — нуждалась в народе как в потребителях продукта, а для этого важен не столько продукт, сколько его реализация, реальное качество продукта вторично. Вещи сделаны так, чтобы выйти из строя через два года, автомобиль меняют столь же часто, как меняют президента страны — это детали, подверженные ротации. Собственно говоря, демократический принцип был внедрен в товарное производство: ротация и немедленное устаревание товара — при том, что принцип ротации важнее качества вещи.

Потребитель (народ) поверил в то, что ротация продукта важнее самого продукта, ротация президента важнее идей президента, и мало кому пришло в голову, что в числе прочего ротации может быть подвержен и он сам. В сущности, война есть не что иное, как принцип глобальной ротации, и, запуская механизм войны, страта менеджеров ничем не погрешила против основного принципа демократии. Никто из тех, кто рьяно голосовал за то, чтобы конвейер и ротация доминировали над ремесленным трудом, не подумал, что он, его дети, его дом — все это легко заменяемые детали; их надо менять, и их будут менять.

В принципе, можно изготовить автомобиль, который будет служить тридцать лет, и избрать президента, у которого есть программа на тридцать лет; можно даже не убивать людей на войне — но важно, чтобы вещи менялись.

Профессора Камберленд-колледжа — Пировалли, Блекфилд, Диркс и все остальные — учили студентов принципам демократии и свободы, но еще более властным учителем была сама жизнь.

Иногда этот процесс именуют «коррупцией», вкладывая в это определение то, что финансовый интерес может управлять политикой, и государственный чиновник оказывается марионеткой финансиста. На деле все сложнее.

Государственный чиновник и финансист, как правило, одно и то же лицо. В послевоенном мире было объявлено, что «демократия» и «рынок» — процессы взаимосвязанные и даже комплементарные: рынок, мол, невозможен без демократии, а демократия невозможна без свободного рынка. Возникло это соображение на том основании, что и «рынок» (свободный обмен), и «демократия» (свободные выборы достойного) будто бы преследуют одну и ту же цель: выявление лучшего путем честного соревнования. Сделав данный тезис основополагающим в развитии общества, постепенно пришли к тому, что лидер на рынке автоматически становился лидером в демократическом процессе; и если не всякий раз успешный бизнесмен занимал руководящую должность в демократической партии и правительстве, то безусловно и без исключений всякий сверхбогач влиял на ход политических избирательных кампаний. Политика в реальности решала задачи, поставленные перед ними корпорациями и, что критичнее, кланами. И как могло быть иначе? Влияние политических чиновников на экономические решения было (и могло быть только так) использовано на то, чтобы те лидеры рынка, которые их провели во власть, оставались лидерами рынка.

Уходя даже от Ост-Индийской компании еще дальше, к Фуггеру, «демократическое» общество поставило партийный плюрализм в зависимость от финансовых интересов и, таким образом, возникла одна общая партия — партия феодальной номенклатуры. Дело не в лоббировании интересов, а в принципиальном слиянии рынка и демократии, при котором оба понятия — и «демократия», и «рынок» — утратили первоначальное значение свободного соревнования.

Номенклатурный феодализм Российской империи и феодальная номенклатура Западного мира встретились, образовав единый продукт — субъекта, воплощающего этот тандем. Возник «номенклатурный феодализм», и номенклатурный феодал отныне полномочно представляет как рынок, так и демократию.

Иные говорят «олигарх» — но что такое «олигарх»?

Марк Рихтер ошибочно (как ему многие говорили) полагал, что и Россия, и Украина разграблены по одному сценарию: олигархия возникла в обеих странах.

— Объясните же мне, — говорил Марк Рихтер, который был уже пьян и настойчиво сворачивал разговор все к той же теме — аресту брата, — объясните же мне, прошу вас! Почему арестовали моего брата, и почему не трогают ваших партнеров-олигархов? Объясните мне — не понимаю! — почему вы считаете войну между Россией и Украиной — войной империи и демократии, если олигархия в обеих странах?

И он действительно не понимал.

Замечательно и вполне доступно разъяснил ситуацию швейцарский посол Клод Пуссьер:

— В России существует олигархия, это факт, но на Украине — плюралистическая олигархия, вот в чем радикальное отличие!

— Как это понять? Разве олигархия совместима с плюрализмом?

Слово «плюрализм» ласкало швейцарское ухо. Не столь важно, что само понятие «олигарх» (то есть субъект, управляющий социумом на основании капитала) в принципе исключает понятие «плюрализм». В тонкости мсье Пуссье не вдавался: везде имеются свои проблемы, не так ли? Скажем, дача мсье Пуссье была в Бургундии, но из вин он предпочитал бордоские — надо относиться к противоречиям философски. Важно не то, что у власти «олигархи», а то, что «плюрализм», выраженный в разнонаправленности движений финансовых кланов, соответствует демократической модели Просвещения. Не вселяет ли это надежду в жирное сердце демократа?

Марк Рихтер устал от спора, к тому же все, что было им сказано сегодня, не объясняло главного.

Таинство евхаристии завершилось, и — в процессе вкушения плоти и крови — стало ясно, чья это была плоть и чья кровь.

Историю формирует социальный тип человека, думал Рихтер. Когда появляется феномен сознания, со своей этикой и эстетикой, этот тип сознания формует исторический процесс. Возникшая фигура «номенклатурного феодала» представляет такую же определяющую историю силу, как и возникшая в двадцатых годах прошлого века фигура «авангардиста-фашиста». Подобно тому, как история, начавшаяся в двадцатых годах ХХ века, в одночасье став историей фашизма, уже не умела никуда свернуть и клокотала в русле фашизма — будь то германский, испанский, британский, российский, итальянский или румынский — так и история XXI века, нащупав наконец свое русло, понеслась вперед, управляемая идеей номенклатурного феодализма — столь же властной доктрины, какой был фашизм.

Феномен «национал-социализма» столь же сложен и содержит в себе противоречия, сходные с противоречиями, заложенными в понятие «номенклатурный феодализм». В принципе, социализм, как общество равных тружеников, не может базировать свои программы на чувстве национального — поскольку трудящийся Португалии — брат по классу трудящемуся Ирландии. И напротив, «национализм» исключает социалистический принцип, поскольку интересы нации не могут состоять в равенстве всех граждан мира. И, однако, возник продукт «национал-социализм», который уже в самом своем существе нес войну.

Германские рабочие убивали советских рабочих, руководствуясь социалистическими, братскими идеалами, и не видели в этом противоречия. Так же точно случилось и при образовании «номенклатурного феодализма». Феодалы, оспаривавшие права иных феодалов на том основании, что те вышли из вертикальной номенклатуры, а не из «плюралистической олигархии» — использовали народ как инструмент: и те и другие употребляли термин «демократия». Войны, которые возникали в первые годы нового осознания истории меж разными типами номенклатурного феодализма, были столь же неизбежны, как войны меж разными типами фашизма — делящего мир согласно амбициям разных фашистских концепций. Река истории уже не могла покинуть свое русло. Швыряя камни и вырывая деревья, уничтожая провинции и ввергая малые народы в резню, мутная вода неслась вперед — и итог мог быть один: большая бойня.

И теперь понятно, что это будет. Завтра или послезавтра. Лорд Фредерик сказал, что война начнется через полтора месяца, а ведь он джентльмен информированный.

Адмирал сэр Джошуа предлагал принять участие в выяснении отношений между двумя типами «номенклатурного феодализма»; и поручил щекотливое дело оксфордскому профессору.

Ничего личного в миссии не было. Нет личного греха и нет личной добродетели — все равномерно распределено как функция страты. Ты — часть договорного союза; все предательства и все соглашения — внутри регламентированных отношений. Нет индивидуального греха. Так происходит в политике, на рынке науки, на рынке современного искусства, и в любви происходит точно так же.

Имеются здравые правила рынка любви; его любовница соблюдала их весьма точно; какие могут быть претензии. Вот жена Марка Рихтера о рынке любви не подозревала; так ведь и нищая бабка в Воронеже не подозревала о том, что государство приватизировало нефтяные скважины.

Впрочем, пьян был не он один. Тянулись к выходу усталые ученые вороны, мантии переброшены через плечо, в руках смятые салфетки.

Черный кэб умчал верховного судью сэра Николаса Тузпика: ему завтра вести заседание в Лондоне. Удалился в гостиницу и швейцарский посол: он переночует в Оксфорде, но утром уже деловой завтрак в столице.

И священник Бобслей — рука об руку с Астольфом Рамбуйе и Бруно Пировалли — вышел на холодный оксфордский двор; сзади группу подпирал веселый лорд Вульфсбери. Северный ветер трезвил, ветер трепал редкие волосы на плеши лорда, забирался за воротник Рамбуйе, студил худые ноги Бруно, облаченные в тонкие брюки. Пора трезветь: high table миновал, завтра всех ждали дела. Рамбуйе должен с утра писать важный отчет в Брюссель, лорд Вульфсбери отправляется в Лондон в казначейство, а Бруно Пировалли — впрочем, чем именно занимался Бруно Пировалли, никто толком не знал.