Как и предрекал адвокат, решающим оказалось слово прокурора. Состава преступления прокурор не обнаружил; обвинение не снял, а переквалифицировал статью Уголовного кодекса.

Ученый приветствовал зал, подняв руки, сплетенные в замок — мол, держимся вместе! И зал загудел.

Заменили доверчивому старику статью «хищение» на статью «преступная халатность», и больное сердце Романа Кирилловича возликовало. Обвиняемый распрямился, пожал руку адвокату, раскланялся с судьями. Преступная халатность — это, как шепотом пояснил адвокат, совершеннейший пустяк. Ни конфискации имущества, ни штрафа, ни срока в колонии — ничего из этого Роману Кирилловичу не грозило. Ну, разве что какой-нибудь год в колонии общего режима, да и то — постараемся, чтобы условно, как интимно сообщил Роману Кирилловичу его адвокат Басистов.

— Ведь не могут вас вовсе признать невиновным? Подумайте сами.

— Как это? Я же не брал ничего.

— Деньги исчезли. Согласитесь, виноватого надо найти. А подпись на документах ваша.

— Как мне вас благодарить… Титанический труд…

— Не меня следует благодарить, но суд, — назидательно сказал адвокат Басистов.

В своем последнем слове — перед вынесением приговора следует сказать «последнее слово» — Роман Кириллович так трепетно благодарил за снятие обвинения в хищении, что иные правозащитники были разочарованы. Получалось, что Роман Кириллович совсем даже не узник совести, а так, не пойми кто. Зал суда был полон сочувствующих, иные граждане приготовили нарисованные дома плакаты с надписью «Правде рот не заткнуть». Одна дама, регулярно посещавшая подобные процессы, уже успела всплакнуть и промокала глаза платком. Дама заглянула в тетрадь, куда выписывала данные о всяком процессе, и, ознакомившись с программой представления, поведала своей соседке, что Роману Кирилловичу грозит срок до двенадцати лет. Ждали достойного зрелища. А тут, вместо ожидаемой драмы, вышел фарс.

— Скажу начистоту, я попал в это учреждение по ошибке, — говорил Роман Кириллович судьям, застенчиво улыбаясь. — Попросили заняться авангардом… И я оказался слаб. Мне нужно было устроиться на работу… — Роман Кириллович не сдержался и прибавил: — Сегодня, оглядываясь назад, думаю: зачем я польстился на такую ерунду?

С огромным облегчением Роман Кириллович поведал суду, что он не в состоянии отличить одного авангардного мастера от другого и одни квадратики от других. Причем обвиняемый зашел столь далеко, что назвал картины авангардиста Родченко мазней.

— Это не последнее слово, а какая-то эпиталама начальству, — процедил Тохтамышев, навестивший мероприятие. Джабраила Тохтамышева многие называли «совестью России» и, уж если он приехал, стало быть, ждал сенсации.

Именно последнее слово использует обвиняемый для того, чтобы бросить в лицо государству горькие упреки. Иные люди с малолетства тренируются, оттачивают стиль, делают наброски будущей речи в суде. Чтобы выслушать последнее горькое слово невинно осужденного, собралась публика в зале Басманного суда. Скорбные лица окружали Романа Кирилловича, он узнал многих. Здесь были хорошие, храбрые лица. Здесь были лица любопытствующих. Были лица профессионалов, озабоченных отчетом о происходящем. Помимо москвичей, прибыла делегация из Питера: вон, востроносый юноша с магнитофоном — он запишет, он сохранит! Мало того, из Америки прибыла дама, патронесса организации «Эмнести Интернешнл»; Роман Кириллович выделил даму среди прочей публики: на пальце американки сиял бриллиант невероятных размеров.

Опальные поэты, художники-авангардисты, непримиримые рестораторы, отчаянные правозащитники, люди жертвенные — все здесь! Из Праги приехал сотрудник «Свободы», он издавал библиотечку «последних слов», книги карманного формата в мягкой обложке. Особенно ценились экземпляры с автографами. Из Парижа прибыла грузная женщина с маленьким пенсне на толстом носу — то была переводчица писателя Жана Жене и маркиза де Сада на русский язык. Почему «Радио Свобода» — понятно, и присутствие «Эмнести Интернешнл» объяснимо, но какое отношение имеет Жене к сегодняшней ситуации в России? Ах да, он тоже претерпел от ханжества властей — за свою нетрадиционную ориентацию! Антипутинское движение всколыхнуло все слои оппозиции, протест в любой форме востребован. Прибыл известный вегетарианец-сатанист, хрупкий человек в тяжелых очках и со странным именем Цепеш. Посетители Басманного суда вникали в последнее слово обвиняемого, а тот мямлил и раболепствовал.

— Ваша честь, — говорил Роман Кириллович, каждым словом добивая доброе мнение о себе, — господа судьи! Позвольте от всего сердца поблагодарить… Выразить признательность…

Дама из «Эмнести Интернешнл» закрыла лицо руками, ее перстень сиял. Правозащитник Тохтамышев не удержался, плюнул себе под ноги. Вегетарианец-сатанист делал пометки в блокноте: собирался предать огласке позорное поведение Романа Кирилловича.

Когда в благодарственном спиче обвиняемый заявил, что с легким сердцем вернется к прежним занятиям («существуют фундаментальные проблемы России. Следует изучать культуру девятнадцатого века во всех противоречиях — славянофилов и западников, народников и просветителей, евразийцев и социалистов»), — в публике поднялось волнение, кто-то в задних рядах крикнул: «Позор!»

— Лучше отсидел бы, как приличный человек, пятерочку, — с досадой сказал Тохтамышев. — Как с ним теперь здороваться, с мерзавцем?

— Интересно, кто прокурору занес? И сколько? — спросил вегетарианец-сатанист, морщась.

Тем временем Роман Кириллович завершил покаянную речь, извинился за рассеянность («ах да, простите, халатность»), свойственную кабинетному ученому, посетовал, что в минуты испытаний страна понесла дополнительный урон по его вине. Мол, в тяжкий миг (так и сказал «тяжкий миг»!), когда история в очередной раз ставит Россию перед необходимостью принять вызов («есть ли мера позора для этого выступления?» — процедил Тохтамышев), он осознал, что не вправе отрицать свою вину. Он виноват хотя бы тем, что не знал о своей вине! («Ишь как завернул, лизоблюд», — сказал Тохтамышев.) Он, дескать, уповает на смягчение своей участи и желает искупить трудом и т. п., что в таких случаях говорят.

Опозорившегося ученого проводили обратно в клетку, выпускали из клетки лишь на время выступления. Адвокат расположился рядом с клеткой и ободрил Романа Кирилловича:

— Видите, как удачно складывается. Вы на свободе, авангардом больше заниматься не надо. Вышел из моды.

— Уже?

— Буквально на днях. Теперь найдете применение своим знаниям в области классики.

Роман Кириллович не понимал замысел властей, но видел последовательность событий: при советской власти «русский авангард» был под запретом; тридцать лет назад повсеместно пришла мода на русский авангард, квадратики стали выставлять везде; закончилась эта мода внезапно, требуется вернуться к реализму. Решил уточнить:

— Авангардное искусство двадцатого века — общий пароль у России и у Запада, верно? А теперь общий пароль не нужен. Россия больше не в Европе.

— Угадали тенденцию.

— Подождите, — Роман Кириллович вцепился старыми своими пальцами в прутья клетки, вдавил морщинистое лицо в решетку, приблизив его к свежевыбритому лицу адвоката, — я хочу понять. Вот, я занимался эстетикой русского девятнадцатого века. Мои знания не нужны. Позвали в эту… как вы такие штуки называете? — он вдруг забыл слова «проект» и «кластер». — Страну приучить к искусству авангарда. Полоски и кружочки. И я пробовал статьи писать про кружочки. Потом арестовали. Теперь оказалось, что квадратики не нужны? Уже этот… как его?.. отменяется?

— Проект отменяется.

— Не надо больше русских квадратиков?

— Ситуация изменилась.

— А на Западе тоже от авангарда отказались?

— Наметился поворот к реализму.

— И я снова могу получать зарплату за то, что занимаюсь девятнадцатым веком?

— Разумеется.

Роман Кириллович был измучен тюрьмой, слаб после инфаркта; он должен был выучить наизусть текст, написанный адвокатом, и страх заставил учить текст. Однако Роман Кириллович засмеялся. Странно прозвучал смех больного человека, сидящего в клетке.

— Находите ситуацию смешной? — полюбопытствовал адвокат.

Смеялся Роман Кириллович тому, что многим до него было давно ясно. Наследие русской теософии и германского идеализма, авангард и Просвещение, гегельянство и толстовство, вся эстетика ХХ века — зависит от желаний малообразованных людей прибрать к рукам триллионы; от передвижений вооруженных толп в степях Запорожья, от интриг прохвостов.

— Представляете, — сказал ученый, глядя сквозь прутья клетки на адвоката, — как в двадцать третьем веке люди говорят друг другу: теперь политики измельчали. А помнишь, какие были титаны? Ельцин, Зеленский, Джонсон, Эрдоган, Байден. Эстетику мира меняли.

Суд удалился на совещание перед вынесением приговора; за час ожидания публика поредела — смотреть на оправдание растратчика мало кому интересно; вот если бы борцу с произволом дали хотя бы пять лет…

Удалялся разочарованным и вегетарианец-сатанист Цепеш. Впрочем, на пороге задержался: выяснилось — в России запретили роман Жана Жене «Розовый сад». Якобы за пропаганду гомосексуализма. Лицемеры!

О Романе Кирилловиче забыли тут же. «Как, неужели запретили Жене? Следовало ожидать… Но доколе, доколе? После Киева еще и это. Палачи!» Собрался стихийный митинг у библиотеки имени Ленина, веган-сатанист и толстоносая переводчица устремились туда; они прошли мимо клетки Романа Кирилловича, и заключенный услышал обрывки диалога:

— Жене говорил: «Я хотел бы жить так, чтобы мое имя никогда не отождествлялось с добром, а только со злoм!»

— Так называемое добро себя замарало навсегда!

— А я хотела бы себе футболку с этой цитатой Жене.

Они даже не взглянули в сторону узника, опозорившего себя соглашательством. Ушли бороться с так называемым «добром». А Роман Кириллович думал, как выглядела бы его мама или бабушка в переднике, на котором написано «хочу, чтобы мое имя никогда не отождествлялось с добром, а только со злом!». Тохтамышев, проходя мимо клетки, развел руками: мол, эх, ты… Представитель «Эмнести Интернешнл» головы не повернула, проходя мимо. Разочарованной уходила и дама, слушатель решительно всех процессов — сегодняшнее представление ей не понравилось. Разве что косвенным образом было доказано наличие коррупции в судах — так что день прошел не зря.

Адвокат же воспользовался временем до оглашения приговора, чтобы просветить Романа Кирилловича касательно его дальнейшей судьбы.

— Вы понимаете, приговор будет условным. Добиться такого решения непросто. За решением стоит…

Смягчение приговора в Басманном суде зависело от немолодого, отмеченного наградами генерала, успевшего поучаствовать в армейских операциях до того, как государство доверило ему вершить правосудие. Седой генерал в молодости отметился в двух чеченских войнах, не принимал участия в боевых действиях, зато заведовал снабжением. То был первый шаг в карьере. Затем повышение в чинах. В сущности, российский генерал армии прошел тот же путь, что и адмирал Черч, мастер Камберленд-колледжа, сочетавший военные подвиги с бизнесом. В 2015 году генерал проявил себя в так называемой «гибридной» войне, то есть в операции, которую вела Россия в Восточной Украине. Вольные отряды (бриганды кондотьеров), вошедшие из России, провоцировали народное восстание русскоязычного населения — впрочем, русскоязычное население действительно присоединилось к этим отрядам, а затем и сплотилось для сражений с Украиной. Бойцов называли «сепаратистами», всему миру было сказано, что русских войск на территории Украины нет вовсе, а танковые бои ведут восставшие донецкие шахтеры. Откуда донецкие шахтеры брали танки, никто не знал, и, когда корреспонденты спрашивали шахтера, где работяга взял новый танк, шахтер отводил глаза и говорил, что танк он нашел. «Нашел танк?» — ахали слушатели. — «Ну, бывает». В ходе операции в Дебальцево генерал сплотил русских мужиков, рекрутированных в армию для того, чтобы уничтожить несколько сотен или тысяч украинцев, защищавших свою землю. Украинцы не хотели отдавать территорию, принадлежавшую им «по закону», а русские мужики (танкисты или шахтеры) были уверены, что освобождают свою исконную землю, захваченную инородцами. Что важнее — формальный закон или право первородства, — этим вопросом генерал озабочен не был. Поскольку убийство солдат противника было выполнено исправно, генерал получил повышение и был в 2018 году откомандирован в Сирию, где также выполнил свой солдатский долг, убивая людей, вина которых ему была абсолютно и совершенно неизвестна. Как до этого на Донбассе, генерал посылал русских солдат убивать граждан другой страны, и солдаты шли в бой, подчиняясь приказу. Многие говорили, что Сирия для России (и для других стран) является полигоном, на котором испытывают новое оружие; иные считали, что надо защищать правительство Асада, но генерал не испытывал потребности анализировать, зачем он делает то, что делает. Война и убийство были для генерала рутинной работой, как для сантехника ремонт канализации. То, что сантехник имеет дело с экскрементами, а военный с живыми людьми, разницы не составляло: разница была в преимуществах, которые дает военная слава.

После того, как этот военный прославил себя и русское оружие бессмысленными убийствами, ему было поручено блюсти нормы правосудия — и генерал занял новый пост. На каждой из занимаемых должностей генерал проявлял равномерное рвение: то есть был неукоснительно жесток с нижестоящими, подобострастен к вышестоящим и гибок с коллегами, равными ему по возможностям. Генералу армии (теперь к армейским званиям прибавились звания Министерства юстиции) по роду занятий было безразлично, жив человек или мертв. То, что именно ему было доверено решать, кого наказывать, а кого щадить, являлось крайне разумным решением: генерал олицетворял беспристрастную Немезиду. Именно к нему и обратился адвокат Басистов, пройдя сложный путь установления контактов. На сей раз пришлось действовать через Министерство культуры, затем вышли на Министерство обороны, и так, следуя по цепочке — от одного влиятельного лица к другому, — Басистов уточнял возможность освобождения и то (самое важное), чем такое освобождение выгодно государству. Завершающим звеном оказался чиновник значительного калибра, сын бывшего министра обороны Иванова, коему доверено управление всей алмазной отраслью России. Чиновник этот, Иванов-младший, прославил себя тем, что в 2017 году затопил гигантский алмазный рудник в Якутии, вследствие чего погибло полтораста человек, а также рухнуло производство, приносящее миллиард долларов в год, и стало необходимым расселение города под названием Мирный, граждане которого трудились на добыче алмазов. Сколько семей лишилось работы и средств к существованию, сколько денег потеряло государство — никто не спрашивал; город Мирный был переселен, а вечно солнечный сын министра обороны согласился донести просьбу до генерала. Что может быть естественнее, нежели гуманность? Помилуйте, надо дать человеку шанс!

Боевой генерал просьбу от равного себе принял так, как положено в таких случаях: они скрепили разговор рюмкой армянского коньяка и отложили в памяти: в следующий раз генерал имел право на свою просьбу. Как раз и намечались кой-какие подвижки в проекте по продаже боевых вертолетов. Так Романа Кирилловича помиловали, а знания его решили использовать на государственной службе.

И Басистов растолковал Роману Кирилловичу, как старый ученый смог бы расплатиться за благодеяние. Следует принять участие в разработке национальной идеи, которая оправдает современную политику. Роман Кириллович будет помещен в специальную лабораторию, где ученые изобретают народную идею, опираясь на традиции культуры. Лаборатория находится в Донецке.

— Не думаю, — уточнил адвокат, — что есть выбор.

— То есть переводят в шарашку? В круг первый? — Роман Кириллович вспомнил произведение, в котором описана работа ученых в сталинских лагерях. — Бушлат и пайку дадите?

— Не драматизируйте.

— И надо найти русскую идею?

— Будьте добры.

— А сроки?

— Скажем, недели три. Люди воюют, им нужно слово правды.

— То есть люди пошли воевать, еще не получив генеральной идеи? Теперь надо достроить?

Россия время от времени принимается искать свою национальную идею, нечто иное помимо воровства. В годы правления вечно пьяного Ельцина даже устраивали brainstorms, чтобы в течение двух семинаров выработать национальную идею. Не получилось. Забросили затею.

— Понимаете задачу? Прежде говорили так: самодержавие-православие-народность.

— Уваровская формула.

— Ну, не важно, чья формула, — Басистов не любил, когда собеседник проявляет образованность, он и сам был не дурак. — Теперь нужна такая же идея, но современная.

— Не так легко придумать, — задумчиво сказал Роман Кириллович, — вот какая идея сейчас у Англии?

— Хм, — адвокат нахмурился. — Капитализм, демократия, что там еще. Да, королева. Полагаю, им надо преумножить капиталы. И не утратить контроль элиты над населением.

— Оригинально, — печально сказал Роман Кириллович. — С такой грандиозной мыслью нелегко тягаться.

Заказ властей (Роман Кириллович понимал, что его приговор — выдумывать государственную идею) — это не издевка: они считают, что идею можно придумать. Какая идея у общества, которому нужны только деньги? Контр-идею выдумать легко, но как выдумать идею, если нигде, ни в каком обществе мира больше нет идей? Не производят больше идей! Вот если бы где-нибудь возникла идея равенства трудящихся или идея классовой справедливости, тут бы легко далась антитеза. Сказали бы, что национальное или расовое деление справедливее, вот и все. А когда идут религиозные войны, так совсем легко: выдумал новую конфессию. Но сегодня везде одинаковый, банальный капитализм. Мне нечего им сказать, с тоской думал Роман Кириллович. Они быстро поймут, что зря меня пощадили, и убьют. Убьют.

Судья тем временем огласил приговор. Приговорили неудачника к одному году колонии общего режима, причем колония могла быть заменена любым местом трудоустройства, где Роман Кириллович сумеет принести пользу российскому обществу.

Романа Кирилловича Рихтера накормили, обогрели (насколько возможно в казенном доме) и дали выспаться, наутро снова накормили, дали яичницу, а потом нарядили в почти новый костюм, усадили в машину и отвезли на заседание «Геополитического клуба имени Сысоева».

Роман Кириллович вышел на улицу после двух месяцев заключения и — ослеп от снега. Оказалось, за эти месяцы не только война началась, но и снег выпал. Он стоял и глотал холодный воздух, ел свободу, дышал волей. Но долго вкушать вольный воздух не дали, предложили сесть в машину; правда, сейчас уже не вталкивали, голову насильно не пригибали. Он стал сотрудником, а не заключенным.