Изгнанный из рая Паша Пешков скитался по зимней Москве, и его злая обида давно сменилась на обычное чувство меланхолического одиночества, лишенное ревности и ненависти. У бедняков вообще нет ненависти: сильные романтические эмоции — привилегия мелких буржуа. Бедняк просто беден; редкий Иов сохранил веру и возможность диалога с Богом; даже и желания говорить с Богом нет. Большинство иовов просто живет: жить изо дня в день — это довольно тяжелый труд, если вдуматься. Требуется питаться, спать, греться и дышать, а возможность удовлетворить сразу все потребности (согласимся, что количество желаний зашкаливает) общество предоставляет лишь избранным. Одиночество и нищета везде одинаковы, что бы ни твердили о культурных различиях, а дохнут от голода с удручающим однообразием. В Париже одиночество гнетет перспективами стандартно уютных буржуйских домов; в Лондоне одиночество заводит в трущобы, где люди всех цветов радуги предлагают грязные проделки; в Москве одиночество сперва ведет на ночлег к школьным приятелям, потом к собутыльникам, потом на вокзалы; но везде заканчивается одинаково — приводит к бандитам. Иных вариантов не предусмотрено. Во всех культурных столицах (неважно, в империи ты или в республике) одинокий бедняк попадает в дурную компанию.

Паша Пешков тоже попал в дурную компанию.

Автор, стараясь глядеть на своих героев со стороны, не всегда в силах скрыть свое отношение к персонажам. Впрочем, даже главные герои этой хроники подчас высказывают мысли, не совпадающие с мыслями самого автора. Что делать, приходится фиксировать эти вопиющие неточности. Однако автор не исключает и того, что герои были правы, а ошибается он сам, выставляя персонажа нелепым или смешным. Так ли слаб был Паша Пешков, или его видимая слабость была проявлением цельного характера, не всегда поддающаяся однозначному определению?

Первую неделю отверженный от теплого дома Наталии Мамоновой пытался найти угол у родни — и мерз на вокзалах, получив отказ. У всех имеются дальние родственники, которых мы никогда не навещаем, но в минуты опасности надеемся на приют.

— В армию добровольцем запишись, — сказала одна родственница. — Там накормят.

Паша Пешков спустился с восьмого этажа по щербатой лестнице (лифт не работал), сел в расстройстве на лавочку; быстро замерз, встал, повлекся дальше.

Вторая тетка поставила на стол коробку, полную вырезок из газет.

— Любуйся.

Паша брал в руки страницы газет: вот толстое лицо Ельцина — российский президент обещает американскому президенту Бушу уничтожить авиационную промышленность России. Русский правитель тяжело пьян. По одутловатому розовому лицу текут струйки пота; русский президент говорит, что будет и дальше разорять оборонную промышленность своей страны. Американец благосклонно аплодирует.

— Ну, посмотрел? Дальше теперь смотри.

Желчная женщина собрала сведения о беглых российских банкирах. Основатель «Банка Москвы» украл два миллиарда долларов, бежал в Лондон, и британцы объявили ворюгу «политическим беженцем». Обладатель миллиардов был оппозиционером, критически относился к войне с Украиной. Приобрел поместье размерами с московский Кремль, прикупил яхту, затем самолет, обзавелся юной женой с тонкой шеей и грудями, размерами превосходящими бюст Наталии Мамоновой. Паша Пешков неприязненно ознакомился с фотографиями. Жена помещика была ослепительна, уверяла журналиста, что общаются беглецы исключительно с высшим светом Британии.

— Интересуюсь, — сказала желчная женщина, — почему Путин воровать разрешил?

— Он не разрешал, — сказал Паша.

— А если не разрешал, почему не послали агента с топором? Вон, Троцкого убили. Чего проще-то? Почтальоном оделся, в дверь позвонил, хрясь по черепу. Что тут сложного? Уважение ко мне, русской женщине, проявить. Нет, не проявил.

— Президенту не до того, — сказал Паша, — на это спецслужба есть.

— Скажите, какая проблема.

— Так ведь Путину потом отвечать надо.

— Подумаешь.

— Нужно политическое решение, — сказал Паша.

— Можно воду в бассейне отравить, — сказала женщина, которая много думала над этим вопросом. — Вылить в бассейн бочку цианистого калия. Нырнет такой деятель, и кранты.

— Согласен, — Паша понял, что ночевать его не оставят, — но такое решение принять нелегко.

— Войну объявить легко. Сына забрать в армию — легко. Чего там на уме у твоего президента, а?

— Не знаю, — сказал Паша честно.

— Ну и пошел вон. Глазами здесь не шарь. Что глазами шаришь?

Окоченевший и голодный Паша шмыгнул носом.

— Смотришь, что плохо лежит. Катись отсюда, ворюга.

Четыре ночи Паша Пешков провел на вокзале, в зале ожидания. Зал ожидания описан многократно, с тех пор, как описали в последний раз, ничего не изменилось. Спать на стуле неудобно.

Третья родственница, тихая аккуратная старушка, помнила Пашу ребенком.

— Справный был мальчик. Спокойный. Мыкаешься, горюнчик.

Слово «горюнчик» поразило: точно, он — горюнчик.

— Что не женился? Жену заботливую надо.

Паша был измучен вокзальными ночами. Рассказал аккуратной старушке свою любовную повесть. Вдруг сжалится, оставит ночевать.

— Где ж вы, милые, таких непотребных девок находите?

— Других нет.

— Что ты, горюнчик. Русские девушки хорошие. Не умеешь ты людей ценить. Вот моя дочка, хоть на нее посмотри. Деточек растит. Или вот Нюрочка Ершова. У нее сыночек родился больной, так она выхаживает, ночей не спит. Ведь хорошо, когда жена сыночка выхаживает. Или Дашенька Серова, умница какая. Университет окончила. Или Алена Холмогорова. Скромные, хорошие, замужние девочки. Деточек растят.

Старушка погладила Пашу по голове.

— Вырос, горюнчик, ума не нажил. Ну, иди, милый. Зла никому не делай. С дурными людьми не встречайся. И одевайся потеплее.

Всякий день Паша звонил былым знакомым — их круг был узок и бессердечен. На пятый день его пригласил одноклассник, разрешил спать на кухне.

Почему в кухне нет отопления, гостю объяснили: «От плиты всегда тепло». Постелили Паше на сундуке, где держали запасы консервов, макароны и крупу — так до революции устраивали постель прислуге. От плиты прислуга может согреться, но надо, чтобы огонь под кастрюлями горел, требуется готовить пищу. А никто не готовил.

Хозяева работали охранниками в торговом комплексе, весь день обсуждали политику с коллегами: охраняя торговые ряды, втягиваешься в защиту человечества. Охранники питались в дрянных забегаловках торгового комплекса, обсуждали войну с Украиной, количество танков у НАТО, доктрину Монро; домой приходили измученные и злые.

На ужин хозяйка варила макароны — быстро и невкусно; сами охранники питались на службе, но Паша нигде не служил, его никто среди дня не кормил. Вспоминал изобильное меню Наталии.

Под макароны шли политические новости. Телевизор кричал и плевался, а хозяин квартиры, Пашин одноклассник, дополнял соображения телеведущего комментариями: политика лорда Керзона, стратегия Тэтчер, планы Сороса, — он знал многое.

— Началось в тысяча девятьсот третьем году, в Одессе, — говорил одноклассник. — Большая игра. Тогда Россия почувствовала, что ее берут в кольцо.

— Почему в Одессе? — Паша интересовался. — Откуда знаешь?

— Стратегический пункт Черного моря. Английским консулом там работал Чарльз Стюарт.

— А наши что?

— Подтянули силы. Но англичане тогда еще и по Гельсингфорсу плотно работали: четырнадцать консульств в княжестве Финляндском. — Одноклассник наматывал макароны на вилку. — Ты прикинь: сорок консульств по всей России, из них четырнадцать — в Хельсинки. Нормально?

— Ненормально.

— Тогда уже расшатывали.

— А наши понимали?

— Наши в девятьсот третьем году открыли отделение внешней разведки, главой назначили Владимира Лаврова. Прадедушка нашего министра.

— Вот это да! Ты точно в магазине работаешь? — недоумевал Паша, который и сам любил порассуждать, но тонкостей не знал. — Может, на Лубянке служишь?

— Собираю информацию, — хозяин щурился.

В один из вечеров хозяева дали понять постояльцу, что готовить лишнюю порцию каждый день накладно. Жилец должен внести лепту в хозяйство — «есть у тебя специальность?».

— Моя специальность не нужна никому, — гордо сказал Паша. — Я буддизмом интересуюсь. Бизнесу и менеджменту не обучался.

— В армию не хочешь? — спросила хозяйка.

Паша ждал, когда ему укажут на дверь; вот и свершилось. Он сказал, что узнает адрес военкомата.

— Достали хохлы? — спросил одноклассник.

— Стыдно, — сказал Паша, — отсиживаться. Когда такое творится.

Хотел добавить, что макароны осточертели, но удержался.

— Все стало ясно после экономической реформы Никсона в семьдесят первом году, — объяснил охранник универмага. — Никсон пытался предотвратить системный кризис капитализма, но не вышло. Тогда форсировали холодную войну.

— Пойду в военкомат, — еще раз заверил хозяев Паша. — Завтра.

— Война связана с глобальным финансовым кризисом, — сказал одноклассник, — капиталисты тратят больше, чем производят.

— Мы тратим немного, — сказала хозяйка и кастрюлю с макаронами отодвинула от Паши.

— В военкомат, прямо с утра, — повторил Паша и резким движением придвинул к себе макароны.

Хозяйка была тронута порывом, позволила очистить кастрюлю и затем вынесла на кухню вязаные носки и вручила добровольцу.

— Согреешься.

Вероятно, имелся в виду окопный холод, но носки Паша надел на ночь.

Наутро Паша Пешков вышел из дома вместе с хозяевами; бесцельно бродил по зимней Москве, говоря себе, что ищет работу. Так прошел день, и бродяга окоченел. «Хожу как цыган, — думал Паша, — ей-богу, цыгане лучше живут, чем я. Цыгане хоть табором ходят». Потом подумал так: «Цыгане всегда могут что-то стянуть, чтобы покушать. И одеваются воришки тепло. А у меня только носки шерстяные».

Домой пришел, когда стемнело, макароны съел с аппетитом, сообщил хозяевам, что занял очередь в военкомате и завтра встретится с военкомом.

— Так много желающих? — подозрительно спросила хозяйка.

— Отбою нет, — сказал Паша. — Очередь на улице. Замерз, пока ждал, — добавил он искренне.

— Все хотят за Родину сражаться, — подтвердил охранник супермаркета. И добавил на церковнославянском: — Положить живот за други своя.

— А что остается? — сказал Паша. — Если кругом обложили. Выбора нет.

— Все дело в том, — заметил его школьный приятель, — что так называемый «Нормандский формат», все эти встречи Германии, Франции и России по поводу Донецка, — все было фуфлом. Европейцы время тянули и хохлов вооружали.

— Неужели?

— Поверь мне. Они сами уже сознались, Меркель и все остальные.

Паша был потрясен. Он и раньше предполагал, что дело обстоит так, но не знал подробностей. Мысли, что знакомый ошибся, не допускал.

Утром он действительно пошел в военкомат, отнеслись к добровольцу с пониманием.

— Мужик ты неспортивный. Бегать не умеешь. Пристрелят на второй день.

— На второй? — уточнил Паша.

— Как повезет. Может, укры тебя в плен живым возьмут. Они нашим колени простреливают. Чтобы больше не ходили.

Было неприятно думать о простреленных коленях.

— Или в часть к Оврагову попадешь. Оврагов на минные поля гонит.

Узнав, сколько Паше лет (пятьдесят один грянул), собеседник заметил:

— Но, если здраво посмотреть, пора и жизнь за Родину отдать. Тебе сколько еще скрипеть? Туберкулеза нет?

Заметив, что Паша приуныл, собеседник обнадежил:

— Может быть, здесь пригодишься.

— А что делать надо?

Человек с волосатыми руками (запомнились волосатые руки военного: тот ходил в одной рубашке и засучил рукава, необычно для зимнего времени) воззвал к совести рекрута.

— Ты, парень, глаза-то открой. Не маленький, сам разберешься.

И собеседник в немногих словах описал проблему: обстановка в столице — аховая. Война с соседней страной; надо, чтобы народ был един, правда? Ведь если война, то государство надо поддерживать. Сам-то ты как считаешь? А у нас что? В столице митинги против правительства: «раскачивают лодку», любимое их выражение. Расшатывают общество. Готовят почву для вторжения войск НАТО.

— Давно готовятся, — заметил Паша, — еще с лорда Керзона началось.

Макаронные вечера с одноклассником пригодились. Собеседник поглядел на Пашу с уважением. Подтвердил: действительно, Керзон тут замешан. Да и госсекретарь Виктория Нуланд руку приложила. Про ведьму Нуланд одноклассник тоже кое-что рассказывал, так что Паша смог поддержать разговор.

— Так почему терпим?

Собеседник объяснил:

— Нас и так «фашистами» называют. Демонстрантов невозможно посадить всех. Зачинщиков арестовывают, но нам эти аресты боком выходят: схватишь гниду, а тебя в момент задержания сфотографируют — и в западную печать: мол, опричники душат свободную мысль. «Эмнести Интернешнл» и «Радио Свобода». Слышал, небось?

— Слышал, — сказал Паша сквозь зубы. — ЦРУ их кормит.

— Иноагенты, — подтвердил собеседник. — Мы всех в лицо знаем. Тронуть не можем. Дармоедов они вокруг себя собрали. Денежку подкидывают. Работа непыльная: здесь с плакатом ходят, а им оттуда зарплата капает. Тебя пока на площадь не звали?

— Не звали.

— Еще позовут. Подумай: может, тебе к ним надо? В Киев на Майдан не ездил?

Паша отмел такое предположение. Собеседник одобрил: раз тебе с чужими не по пути, тогда своим помогай. Задача элементарная: присутствовать на собраниях оппозиции, выяснять, где пройдет митинг, предупредить полицию.

— Стукачом, что ли, буду?

— Информатор. Сотрудник. Удостоверение дадим.

Паша вспомнил о макаронах, сказал:

— Согласен.

— Тогда работай. Когда митинг начнется, отзови в сторону зачинщика. Мы его закроем.

— Как это — закроем?

— Заберем голубчика.

— Куда же я его отведу? — идея Паше не понравилась.

— За угол любой заведи. Чтобы не на виду у всех.

— И что вы с ним сделаете? — Если сидишь неделями на пайке из макарон, мерзнешь в поисках работы, унижаешься перед одноклассниками, то можно согласиться на разное. Но заманить человека в западню, где тому выкрутят руки, Паша не мог. — Получается, в ловушку заманю. Вы его бить будете?

— Повторяешь западную пропаганду. Это хохлы русских пытают. Мы не звери. Побеседуем строго. Оштрафуем. Утром задерживаем, вечером отпускаем.

Отказываться было неудобно.

Удостоверение не выдали, но снабдили деньгами на питание.

— Документ мне тоже дайте.

— Какой тебе документ?

— Где написано, что работаю, — Паша хотел сказать «стукачом», но сказал «информатором». — Дайте справку, что я работаю информатором.

— Тебе документ или деньги? Деньги дал. Если хочешь документ, верни деньги, приходи через месяц, — человек с волосатыми руками посмотрел на календарь с голой женщиной. — Считай, это испытательный срок.

Паша вышел из кабинета с деньгами и без удостоверения.

— Личные средства даю, — сказал на прощание человек с волосатыми руками. — Поверил тебе.

Оставшись один, Паша придирчиво пересчитал: семь тысяч рублей. В переводе на валюту — сто долларов. Не густо, но должно хватить на пару недель. За это время Паше полагалось влиться в ряды оппозиции, посещать кафе, где собиралась интеллигенция. Несколько портретов зачинщиков ему описали.

— Там есть такой, по фамилии Цепеш. На «Радио Свобода» работает. Сатанист, представляешь? Ритуалы всякие, с черной магией. И еще Терминзабухова. Присмотрись к ним. Гаденыша Зыкова встретишь, его сразу узнаешь. Сам не бей, следи пристально. В тыл врага идешь, — так учил человек с волосатыми руками.

Первый визит в ресторан жестоко уменьшил бюджет разведчика. Паша не обнаружил в заведении ничего подозрительного за исключением салата цезарь, который, как выяснилось при расчете, стоил пятнадцать долларов.

— В меню, — сказал Паша, — написано «семьдесят рублей».

— Семьсот, — поправил владелец заведения, мужчина демократических взглядов, резкий критик автократии, — видите, вот: семьсот рублей. Нолик не заметили. И кофе с круассаном. Итого пятнадцать долларов. Разве дорого? Адекватно. Знаете, какие люди сюда ходят?

Однако в тот день Паша никого не встретил.

Третий день привел разведчика в московский паб «Индюк и морковка», ресторан, устроенный на манер одноименного паба на Коули-роуд в Оксфорде. Москва прежде тянулась к западной культуре — сохранились оазисы английской, французской, итальянской кухни и атмосферы. Деревянные столы и стойку скопировали точно, но подавали отнюдь не камберлендские сосиски, виски предлагали сортом повыше.

— Вам бифштекс какой прожарки? Медиум?

— Мне картошку, — сказал Паша.

— На гарнир картошечку. — Официант сделал пометку в блокноте. — Печеную или фри?

— Одну картошку. А бифштекса не надо.

— Могу предложить омара.

— Омара? — Паша обмер. — Нет. Мне, пожалуйста, только картошку.

— Только картошку?

— Картошку! Да, картошку! И стакан воды.

— Пришли, значит, картошку поесть? Как на вокзал?

— Картошку дайте, пожалуйста.

— Гарнирами не торгуем.

Пожилой человечек с гладкими щечками-яблочками вступился за отверженного. Когда говорил, щечки-яблочки розовели и прыгали, маленькое личико пожилого мальчика смеялось.

— Мой добрый друг, — обратился пожилой мальчик к официанту, — я тоже попрошу картошку, и ни грамма мяса. Надеюсь, не всех принуждают есть убитых животных? Или в стране Путина ввели принудительный каннибализм? Украинцев тоже едите?

Седой мальчик тихо засмеялся.

— Вижу, тоже веган, — сказал пожилой мальчик Паше. — Разрешите присесть за ваш столик. Как одиноки мы, люди с совестью, в царстве убийств!

Паша узнал сотрудника «Радио Свободы», Влада Цепеша, ему портрет описали в деталях.

Пожилой человечек со щечками-яблочками — это русофоб, вегетарианец и сатанист. Зачем сатанисту быть вегетарианцем? Перепутали, наверное.

— Я вас знаю, — сказал Паша. — Вы — Цепеш, да?

— Удивлен, что имя известно в этой юдоли слез.

— Вы русофоб? — спросил Паша, чувствуя, что отрабатывает задание. — И сатанист?

— Воплощаю все ненавистное вашей казарме. Гомосексуалист, вегетарианец, демократ, противник империи и христианской догмы. Конечно, сатанист, но почему вас это шокирует?

— Не может быть, — ахнул Паша. И подумал: «Он так шутит».

— Мой добрый друг, — играя щечками, Цепеш смеялся. — Я давно отряхнул прах православного барака с копыт своих.

Зал «Индюка и морковки» наполнили люди, воодушевленные убеждениями, даже внешне они отличались от одноклассников и родственников Паши Пешкова, субъектов с блеклыми лицами.

— Тратишь время на тупого москаля. Продукт системы, не более, — сказала крупная женщина с очень толстым носом, на котором сидело маленькое пенсне. Плюхнулась на стул подле Цепеша.

Мальчик со щечками-яблочками рассмеялся.

— Дадим рабу шанс. Перед вами Дуня Железняк. Перевела на русский язык маркиза де Сада.

Железняк и Цепеш сообщили Паше, что издают в Париже юмористический журнал «Дантес» — разоблачают русскую культуру.

— Зачем про Дантеса? Он Пушкина убил. Зачем переводить маркиза де Сада? — спросил Паша.

Мадам Железняк скрипела стулом, усаживаясь плотнее. Это была рослая женщина, и стул кренился.

— Чтобы расшатать ваши скрепы.

Разговоры текли по «Индюку и морковке», расплескивались по столикам, разливались меж тарелок с бифштексами.

— Они нас называют «иноагентами», эти крепостные. У крепостных — скрепы, у нас, иноагентов, — свободный мир. В Тель-Авиве и Лондоне ждут иноагентов! Вы куда? Мы — в Тбилиси. А мы к друзьям в Тоскану. Нас позвали в Ереван, оттуда переберемся в Лондон: формируется правительство в изгнании.

Вот оно! Правительство в изгнании! Паша запоминал детали.

Самым популярным направлением был Берлин. «Мы там нужны, как никогда, — говорили клиенты «Индюка и морковки», — наше мнение решит все». Многие были уверены, что Берлин готовит тяжелое вооружение для передачи Украине: начнется война, и в Украину отправятся танки «Леопард». Экзотический зверь был чрезвычайно популярен в «Индюке и морковке». Паша фиксировал каждое слово — разведчик перемещался по залу, подхватывая обрывки бесед.

Клиенты «Индюка и морковки» называли себя «новыми декабристами», они говорили друг другу, что «сто честных офицеров» (как двести лет назад на Сенатской площади) спасут Россию.

— А что Тохтамышев? Ну, как всегда — сегодня в Оксфорде, завтра в Париже! А Карл Проффер? Он святой. Но вкус у Мари-Эжени не изменился. Ей подавай Кастеллуччи, больше ничего не станет смотреть. Вы в этом году на Берлинале? Но Порталезы признают только Канны. Как, Серебренников тоже? Зыков выступает?

Паша слушал, запоминал, но не понимал. Посетители описывали авангардные спектакли, в которых на сценах совокуплялись скелеты и стены поливали кровью, здесь всем нравились произведения Жана Жене, которого в России запрещают, потому что он был гомосексуалистом, вором и фашистом. Все говорили, что радикальное творчество победит тиранию, а значит, чем больше нарисуют квадратиков и полосок, тем скорее покончат с Россией. Но почему все это должно сплотить благородные сердца, Паша не понимал, не хватало разума. Паша видел, что перед ним общество, объединенное общей идеей, но какой? Видимо, есть какой-то секрет, который разведчик должен постичь. Скажем, монахи заодно, потому что в Бога верят. А коммунисты заодно, потому что верят в коммунизм. Ну, хорошо, рассуждал голодный Паша, вот, допустим, монастырь. В Бога я не верю, но в монастыре исповедуются в грехах и клянутся любить всех людей. Это же хорошо. А как можно любить Дантеса? Как может эстетика маркиза де Сада объединить людей? Чего я не понимаю?

Слово «эстетика» Паша заимствовал из разговоров Наталии Мамоновой, которая сама нетвердо знала, что слово значит, но слышала его от Марка Рихтера. Как бы там ни было, но противоречие Паша подметил: если нравится садизм, то должна нравиться война на Украине.

Наверное, им деньги за это платят, сказал себе завистливый голодный человек. Они же иноагенты. И тут же горестно подумал: нет, не в деньгах дело. Здесь все искренне.

Помимо Дантеса, Люцифера и маркиза де Сада, было необъяснимое, что усугубляло Пашино отчаяние. Бездомный цыган, стукач на скудном окладе — ощущал, что дело не в деньгах. Да, богатые жрут в три горла, а ты — бедный стукач, и поэтому ешь картошку. Но суть не в еде! Дело в душевном комфорте, который дает чистая совесть. Души у этих людей были покойны: Паша видел по радостным лицам, что клиенты ресторана уверены в своей правоте. Взволнованы, встревожены, но уверены в том, что правда на их стороне. Как так? Ведь все — наоборот, и, если по-честному, то именно у Паши должно быть покойно на душе! Паша любил Родину, любил покойную маму, любил деревню, где жила дряхлая бабушка, — а эти люди не любили ничего на российской земле, презирали окружающее, дружили с ворами, обокравшими Родину. И однако именно Паше было одиноко и холодно у себя на родине, а им было хорошо. Вот его совсем никто нигде не ждал, он спал на вокзале, а они обнимали друг друга, они терлись щеками, они заливисто хохотали, узнавая друг друга издалека.

— Из Парижа? Рамбуйе видели? Мы с Астольфом на рю дю Бак… Пока тянем лямку здесь, подождем недельку. Зыков приехал? Но через неделю отбывает в Вашингтон. Терминзабухова сына отдала в «Анри Катр»… О, это ад! Препа — это ад! Многие там реально не выживают. Дорогая, я все понимаю, но это надо пройти. Держитесь, умоляю, держитесь.

Паша решил участвовать в беседе и спросил:

— Тяжело, реально тяжело?

— Насмерть. Просто в упор.

— Но уйти оттуда не можем, — сказал Паша простодушно.

— Как можно уйти?

Паша думал, что говорят про Донбасс, там будто бы три линии обороны. Понял, что речь о другом: «Анри Катр» — это, как оказалось, престижный лицей в Париже.

— Зыков здесь! Зыков приехал! Смельчак!

Многие из присутствующих были подлинными храбрецами, сознательно шли на риск, готовы были жертвовать свободой, но Паша был настолько перепуган, страх захватил все его существо настолько властно, что Паша не мог подумать, что есть такие люди, которых ведет вперед отчаянная храбрость. Зыков действительно был смельчаком, а его веселье было своего рода маской, желанием подбодрить окружающих. Паша не мог — не умел — не хотел — осознать этого. Завербованный сексот испытывал острую обиду на то, что его общее веселье не принимает в свои ряды. Окружающий мир в глазах секретного агента был окрашен одной лишь краской.

Гоготнул жовиальный тенор в глубине ресторана, дробно зацокали каблуки официантов — ринулись поить гостя шампанским, прыснули от смеха курсистки, предвкушая новые остроты. Полыхнуло гражданское чувство солидарности в гостях — а ну-ка, карты на стол, предъявить убеждения немедленно: сейчас или никогда! У вас гражданская совесть имеется? Предъявите немедленно! Здесь, посреди бифштексов, где мы все заодно! Совесть! Совесть! Журнал «Дантес» выписываете?

Паша наблюдал — и зависть к недоступному ему протестному веселью переполняла его.

Один из присутствующих вынул из портфеля плакат, на котором было написано «Из жизни гандонов». Плакат изображал толпу человечков-презервативов, голосующих за главный презерватив — за гигантский гондон. Это про наш русский народ, догадался Паша, это мы все — презервативы. И неприятная мысль поразила его: «А моя жизнь и впрямь одноразового использования. Продырявят — и выкинут». Тем временем художник пошел между столиками и на каждый столик клал пачку презервативов — причем на упаковках было написано: «духовные скрепы», «русский мир», «пушкин», «достоевский». И посетители смеялись, разбирали презервативы, прикалывали их к лацканам пиджаков и на платье вместо броши.

Вегетарианец-сатанист Цепеш тоже приколол к пиджаку презерватив, он посоветовал Паше Пешкову присоединиться к акции.

— Мне не надо, — сказал Паша. — Не хочу я ваши презервативы.

— Но это не мои, это именно ваши презервативы! Это же вы здесь нарисованы.

Вот и Зыков выкатился на середину зала. Он был смел, весел, напорист.

— Внимание! Идея комикса: Дантес на Донбассе!

Зычно хохотал, и все вокруг смеялись. Паше было не смешно.

Паша сжимал кулаки и думал: чему смеются? Я им отомщу! Соберу материал, накоплю сведений — и на всех донесу! Соберу досье — и сдам в органы. Да, буду доносчиком! Да, меня выбросили на обочину жизни, но я отомщу! А иначе их не обуздать!

Надо как-то отличать своих и чужих. Блатные делают татуировки, нацисты задирают руку в характерном приветствии. Здесь, в «Индюке и морковке», особых знаков Паша не приметил, сколько ни приглядывался. Однако нечто тесно связывало этих людей. Они были знакомы, даже если никогда не встречались прежде. Их, вероятно, роднила профессия.

В Паше проснулся азарт стукача, спецагента.

Разведчик должен определить профессию собравшихся. Чтобы грамотно составить донос. Ну, допустим, пятерых из собравшихся здесь содержат секретные службы. Его, Пашу, завербовали, значит, их тоже могли. Но не всех же? ЦРУ денег на ветер не бросает.

И — прислушиваясь — Паша понял: это же все газетчики! Все эти люди были журналистами. То были колумнисты, памфлетисты, обозреватели, репортеры, издатели, комментаторы, критики и маркетологи. Все они обслуживали то, что некогда называли «четвертой властью», называли до тех пор, пока не поняли, что «четвертая власть» принадлежит «пятой власти» — олигархии. То, что именовали «массмедиа», было не самостоятельным институтом общества, но идеологическим звеном экономики, наподобие отдела кадров большого завода.

Иными словами — они были посредниками по продаже информации, за это им платили. Между «политикой» и «обывателем» стоит фигура интеллектуального менеджера, который доносит обывателю необходимую информацию, держит в тонусе. Колумнист «Колючки» и комментатор Мандельштама — своего рода агент по продажам.

Паша облизал сухие губы — напитков ему не предлагали.

Это были уже не просто журналисты (хотя фактически ничем кроме любительской журналистики они не занимались), но то были барометры общественных взглядов, колебатели настроений, греческий хор симпатий. Подобно тому, как в восемнадцатом веке образовался подвид городского обывателя, именуемый «бульвардье» (boulevardier), то есть праздный фланер, выгуливающий себя вдоль бульваров, светский хлыщ, создававший моду, так и в двадцать первом веке образовался подвид homo sapiens — «газетье» (gazettier). Газета была их клубом, домом, религией, оправданием существования. Взрывать поезда и клеить листовки газетье не собирались. Они не закладывали динамитные шашки под здание парламента, как Степан Халтурин или Гай Фокс. Они не строили баррикад, как люди 1848-го или 1905 годов. Они не писали социальных программ и не «ходили в народ»; они даже не знали, где обитает народ. Они фланировали по редакциям, как бульвардье фланировали по бульварам. Газеты могли быть любыми, протестными или просто либеральными, но важно было держать сознание газетье в постоянно бодром, возбужденном состоянии. Цунами в Таиланде, экология Магнитогорска и смертность от рака в Череповце не волновали газетье так, как присвоение Россией Крыма — и вовсе не потому, что в Крыму погибло больше народа, чем в Череповце, а потому что их газета определила крымский референдум как оселок совести. Ты «за» или «против»? Ну, посудите сами, не спросишь же: ты «за» или «против» загрязнения атмосферы города Череповец? Тем более нелеп вопрос, что владелец череповецкого металлургического комбината спонсирует газету; дикий вопрос, никому не интересный. А вопрос «крым-наш» или «крым-не-наш» — это судьбоносный, гражданственно-просветительский вопрос. Но даже и крымская проблема не волновала так, как собственная судьба. Ничто не могло потрясти сознание газетье больше, чем закрытие властями их газеты — дикой сказкой был для них провал и Лиссабона, и Мессины, — но то, что редакция «Колючки», «Шипучки», «Дождя» или «Сирокко» могут закрыться, это потрясало сознание. Причина гонений на прессу всегда та же самая: спонсору газеты указывали на то, что невозможно одновременно доить череповецкий комбинат и порицать ту власть, которая дала комбинат приватизировать. По этому канату, натянутому над бездной противоречий, ежедневно прогуливался всякий газетье. Жизнь газетье была тревожна, как сон русского алкоголика.

Злая пурга и вокзальная стужа, жидкий бульон и макароны без масла сделали свое дело: за последний месяц Паша Пешков не поумнел, но чутье его обострилось, стало тонким, как у дворового пса. Нищие и цыгане вообще остро чувствуют запахи сущностей. Паша ощутил, чем пахли все эти люди, уловил общий дух, что роднил всех, позволял опознать своего.

Это была трусость. Но то была трусость особого рода, не банальная уличная трусость (хотя всякая трусость сводится к банальной боязни боли), а опасение не быть опознанным в качестве своего и выпасть из профессии.

Трусость Паша почувствовал столь остро именно потому, что сам был напуган до последнего предела. Он решил, что все остальные тоже боятся.

Дикая, животная, достигающая основ организма трусость — его собственная трусость — била в нос острым запахом. Остаться без компании и кружка. Они боялись — так считал Паша, — что из-под ног у них уйдет общая почва, то надежное, объединяющее всех, на чем они так уютно стояли годами. Это были обеспеченные менеджеры интеллектуального фронта, но линия фронта сместилась. Это были газетье, которые давно ничего не читали, кроме статей друг друга, но их газеты перестали выходить, а работодатели уехали из страны. Теперь газетье использовали иностранные корреспонденты, столь же избирательно образованные, как и они сами, но иностранные корреспонденты служили другим работодателям. Менеджеры должны были в короткое время найти новое применение своим навыкам: газетье без газеты подобен рыбе на берегу. Кого обличать, если работодатель оказался пропутинским олигархом? Профессионалы, обладавшие одним даром — соглашаться со своим кружком, — были вынуждены пересмотреть площадь кружка, заново вычислить его окружность.

Паша Пешков находился в том состоянии, что анализировать трезво не мог. В подлунном мире происходила очередная финансовая афера: пузырящуюся экономику следовало перевести на военные рельсы — и перевели. Сконструировали войну хладнокровно, как выводят гомункулуса в реторте. Чтобы сконструировать войну, использовали природные качества народов. Один из народов требовалось объявить варварским, другой цивилизованным. Две разворованных, обманутых страны стравили в бойне — назвали это «битвой империи и демократии». Бедняки резали других бедняков, назвали резню «битвой варварства и цивилизации».

Реакция газет на войну была компонентом военных действий, и только.

Ошибкой было бы назвать российских менеджеров «пятой колонной». То была часть их профильной деятельности, профессиональное условие работы, а не предательство. Тот факт, что волею случая они оказались по другую сторону фронта, не делал их предателями — они попросту оказались в другом лагере, откуда выхода не было.

Так хладнокровно Паша Пешков рассуждать не мог. Он видел перед собой ненавистные ему сытые лица, и одновременно его тянуло к этим самодовольным людям. Паша жалел, что не вхож в их круг.

Среди прочих гостей Паша разглядел Наталию Мамонову, румяную, довольную, нашедшую решение в непростом положении одинокой москвички. Очевидно было, что свою партию Наталия разыгрывала превосходно — она уже вписалась внутрь круга, чувствовала себя принадлежащей к избранным оппозиционерам. Наталию Мамонову вел по залу Грегори Фишман, американский коллекционер и богач. Тяжелые груди Мамоновой колыхались со спокойной уверенностью — их оценили и обласкали.

«Индюк и морковка», горестно думал Паша Пешков. И впрямь, щедрое телосложение Мамоновой наводило на мысль о горделиво шагающем индюке, а свою морковку, судя по всему, его былая возлюбленная уже ухватила крепко. Хотя, и это Паша понял, сколь ни мало он был искушен в деловом мире, еще неизвестно — кто в этом союзе индюк, а кто морковка. Цепкий холодный взгляд Фишмана (в те минуты, когда бизнесмен не любовался своей дамой, а общался с гостями, его глаза делались ледяными) не сулил милосердия.

Паша Пешков, прячась за спинами, приблизился к паре, подслушал обрывки разговоров; оказалось, Фишман помимо авангардного искусства представлял в столице рабского государства интересы концерна «Локхид Мартин» и торговал акциями концерна на московской бирже. То, что концерн этот производил, в частности, снаряды для орудия Haimars, коим Украина собиралась победить Россию в грядущей бойне, обсуждалось со смехом. Разбирали акции в Москве бойко — и, прежде всего, олигархи, приближенные к зловещему Путину. Постичь все это Паша был не в силах.

Путин, по мнению Паши, был одним из тех капиталистических злодеев, что вертели этим несчастным кровавым миром, и как именно олигархи делят прибыль, Паша не понимал. Задача у шпиона была проста — проследить, выявить и обезвредить.

Тем временем посетители «Индюка и морковки» выработали план действий: суд над Романом Рихтером обещал стать событием в столице. Роман Рихтер скажет огненную речь. Выльется суд в стихийную демонстрацию сопротивления режиму, и (Паша прикинул порядок возможных действий) тогда брать Владика во время демонстрации будет несложно. Он отзовет пожилого мальчика в сторону, заведет за угол, а там его будет ждать человек с волосатыми руками.

Вот этого щуплого пожилого мальчика ударят в живот волосатой рукой, и человечек согнется вдвое, яблочки-щечки побелеют, рыбьи губы станут ловить воздух. А потом пожилого мальчика ударят кулаком в лицо. Паша представил, как с Влада Цепеша падают очки, как сотрудники ФСБ топчут очки каблуками.

Нет, не стыд и даже не жалость к Цепешу мешали принять окончательное решение. Пашу вдруг осенило простое соображение. Если он донесет на Цепеша, то окончательно лишит себя возможности бывать в таких местах, как «Индюк и морковка», и его уже никогда не позовут на Запад, и к западным олигархам он не попадет. А что, если западные олигархи хорошие? Да, он знал, что русские олигархи плохие. Они ограбили русский народ. Но что, если западные олигархи — не плохие, а, напротив, очень справедливые? Вот, скажем, Грегори Фишман. Он, конечно, неприятен, он Наталию забрал к себе, а Пашу они вышвырнули, как ненужную вещь. Но что если бы Паша сумел подружиться с Фишманом?

Решение пришло само собой — точнее, решение подсказали голод, испуг и холод. Паша Пешков решил раскрыть перед Цепешем планы карательных органов, предать доверие человека с волосатыми руками. Он решил предать Родину. Так вот и становятся «власовцами», подумал Паша, протискиваясь сквозь толпу. Он тоже хотел быть свободным, получать тысячи и ездить на яхты.

— Работаете на «Радио Свобода»?

— Сперва освободился от этой страны, — весело ответил Цепеш, — а потом устроился на «Радио Свобода».

— Путина ругаете? — спросил Паша, вложив в интонацию горечь и ехидство. — И Пушкина тоже.

— Наши простодушные читатели, — иронически ответил Цепеш, — желают знать правду о варварской стране.

— И платят хорошо? — спросил Паша.

— В цивилизованном обществе о деньгах не говорят.

— Как это не говорят? — удивился Паша. — О чем же тогда говорят?

— О демократии, мой друг. О свободе.

— Так и я тоже о свободе. Много интересного могу вам рассказать. Вот, если я вам важную вещь расскажу, вы мне сколько дадите? Это вас лично касается.

Цепеш единым взглядом оценил Пашу и назвал цену:

— Сто долларов.

— Сто баксов? — Паша поперхнулся. — Как это, всего сто? Хоть двести дайте.

— Не могу, — искренне сказал Цепеш. — Увы, мой друг, такова общая такса. Для вас и вам подобных — сто долларов.

— Для бедняков? — горько сказал Паша.

— Для авторов заметок, информаторов, — Пашу резануло слово «информатор», — для внештатных сотрудников существует определенный уровень оплаты.

— Для таких вот цыган? У меня дома нет! — сказал Паша.

— У пассажиров гибнущей посудины под названием «Россия» действительно нет дома. Бедные крысята. Вам некуда бежать. Вы, думаю, нигде не нужны. Рад бы, мой добрый друг, помочь, но больше предложить не могу.

— Я свободой рискую. Иду против своей Родины, — Паша понял, что ему ничего не дадут, но естественное чувство справедливости, присущее любому человеку, побудило спросить: — Разве вы не защищаете борцов за свободу? Меня арестовать могут.

— Вы живете в авторитарной стране, где и я когда-то влачил существование. Скажу прямо: сами виноваты. Могли уехать, но вам здесь нравится.

— Куда же я поеду? — Паша на мгновение подумал, что Владик предложит ему работу за границей. Он бы и в журнал «Дантес» пошел. Хоть Пушкина и любит.

— Вряд ли вы где-то нужны. Но можете не уезжать. Скоро мыльный пузырь, Россия, лопнет, тирания исчезнет.

— А пока вы мне денег дайте, — попросил Паша. — Честное слово, не пожалеете. Такое знаю… Такое расскажу.

— Я назвал цену. Доверчивое мое начальство не поймет, чего ради я выделил вас из общей массы информаторов. Не стану скрывать, мой добрый друг, за подрывную работу я сам получаю значительную сумму. Однако делиться с вами не собираюсь.

Паша понял, что это последнее слово. Сатанисты и вегетарианцы — люди прямые.

Влад Цепеш говорил холодным голосом, твердо артикулируя слова.

«Так пропадай же ты, подлый Цепеш!» — мстительная мысль полыхнула у голодного. В горе своем Паша решил донести органам, пусть разорвут пожилого мальчика на части.

На следующий день Паша Пешков отправился на встречу с тем самым человеком, что завербовал его на должность «информатора». Теперь Паша твердо знал свою цену, стоимость недельного труда стукача — сто долларов, ночевка на вокзале, картошка или макароны. Не больше. И на Западе платят столько же, и перспектив нет.

Все, что произошло в дальнейшем, произошло само собой, разумному анализу не поддавалось.

— Каковы успехи?

— Никого не нашел, — сказал Паша, — не вышел из меня информатор. Записывайте в батальон к Оврагову.

— Уверен? Не пожалеешь?

— Записывайте.

Ночевать у одноклассника он не мог, на вокзал не хотел, в предатели Родины его не взяли.

Вот теперь меня убьют, думал Паша, ежась от холода. Привезут в какой-нибудь барак, дадут ружье, потом надо будет куда-то бежать и стрелять в других людей, которые мне не сделали ничего дурного. Но если чужие люди станут стрелять в меня, если они собираются прострелить мне колени, значит, эти чужие люди уже делают мне дурное. Я воюю на их земле. А не они воюют на моей земле. Это соображение было серьезным, и Паша обдумал данное положение. Война обязательно должна происходить на земле и, поскольку всякая территория кому-то принадлежит, значит, война может идти или на русской земле, или на украинской. Если идет война, то уж пусть лучше идет на украинской земле, чем на русской. А можно ли сделать так, чтобы вообще отменить войну, про это Паша думать был не в состоянии: вероятно, его мнением никто не интересуется.

Когда Паша жил у одноклассников, он посмотрел телепередачу: президент России, человек с восточным лицом, уверенный в себе, спокойный Владимир Путин, объяснил матерям погибших солдат, почему он имел право забрать жизни их сыновей. Двадцать женщин, чьих детей убили в Донбассе, сидели вокруг стола, на котором расставили чашки с чаем и сладкие пирожные. Заплаканные женщины с истерзанными рыданием лицами и спокойный правитель России рассудительно и обстоятельно беседовали о том, имело ли смысл мальчикам погибать. Казалось, что президенту больно об этом говорить, что он искренне сочувствует горю матерей, — впрочем, кто может знать наверняка?

Президент, мягко улыбаясь, рассмотрел вопрос со всех сторон. С одной стороны, конечно, обидно: был мальчик — и вот его убили. Досадно, что и говорить. Однако есть и другая сторона вопроса; президент разъяснил благодарным слушательницам как необходимость убийства их детей, так и все преимущества смерти на войне.

Президент сказал так:

— Каждый год в России погибает в дорожно-транспортных происшествиях около тридцати тысяч человек. И еще сорок тысяч умирают от пьянства. Бессмысленная, жалкая, глупая смерть. Зачем эти люди вообще жили? А ваши дети отдали свои жизни за Родину. Они пали, защищая своих соотечественников, страдающих от притеснений русского языка на Донбассе. Хотим ли мы, чтобы русскую культуру притесняли? Однозначно нет! Значит, дети погибли не зря. Они умерли героями.

И матери погибших радовались вместе с президентом, что их дети умерли не от пьянства и не погибли в дорожно-транспортных происшествиях. Им просто-напросто вспороли животы, прострелили колени, перерезали горло. И это большое счастье, что они умерли осмысленно, и этот высокий смысл подтвердил человек с восточным лицом. Матери погибших пили вкусный чай, кушали пирожные, и горе, стоявшее в горле, как ком, никуда не уходило, зато заварной крем с пирожных обволакивал горло.

Сам президент деликатно пирожные не ел: это было бы слишком вульгарно. Но мать, похоронившая сына, была голодной — помимо прочего, она еще и была голодной. И она откусила от эклера, и матери почудилось, что она откусила голову сына.

Однако президент объяснил женщине, что, в сущности, их семье повезло. И женщина успокоилась, хотя горе никуда не ушло.

Ну да, многие русские гибнут в авариях. Но я не езжу на машине, думал Паша. И я не пью водку. Значит, я не мог бы погибнуть в дорожно-транспортном происшествии и не спился бы. И я не хочу погибать на Донбассе. Почему же я должен умереть? Почему меня не приняли в общество «Индюка и морковки»? Родился плебеем. А то бы меня взяли в «иноагенты». И тогда я бы не поехал умирать.