ГЛАВА ПЕРВАЯ

Смерть была его искусством.

Слишком долго он ждал признания своего дара, даже — да — преклонения, которого заслуживал его исключительный талант. Он хотел получить своё — и трудился, и страдал, чтобы поделиться своим видением, своим гением с миром, — только чтобы видеть, как меньшие таланты вознаграждают, а его самого отвергают.

Отказ. Критика. А ещё хуже — вялые, снисходительные, бесконечно раздражающие советы.

Некоторое утешение он находил в мысли о том, что многие великие мастера сталкивались с такой же слепотой, таким же невежеством при жизни — и лишь после смерти удостаивались похвалы.

Иногда он фантазировал о том, чтобы принести себя в жертву на алтарь искусства, как это делали другие до него.

Ван Гог. Маурер. Гётц. И многие другие.

Он писал длинные, исполненные яда предсмертные записки, возлагая вину за свою смерть на жестокость художественных критиков, владельцев галерей, меценатов и коллекционеров. Он подумывал о повешении, о том, чтобы наглотаться таблеток. Наиболее серьезно он планировал перерезать себе вены, а затем использовать собственную кровь, чтобы написать свой последний автопортрет.

— Так им и надо, всем до единого.

Драма этого поступка манила его. И — о, сколько слёз прольётся над такой трагедией.

Он видел в воображении этот последний, потрясающий портрет — на почётном месте, в сиянии восхищения, в Метрополитен-музее.

Миллионы будут смотреть на него и рыдать о невосполнимой утрате.

Но он не хотел умирать. Он не хотел славы и признания после смерти.

Он хотел этого сейчас. Хотел купаться в славе, греться в её сиянии, упиваться ею. Ждать он больше не собирался.

Не его смерть — нет, не это. Но смерть и искусство сольются в предельной красоте и тайне. И он подарит другим этот дар красоты — тем, кого не замечали, пренебрегали, обесценивали.

Он, своим гением, сделает их бессмертными.

Он планировал, и планировал, и месяцами продумывал каждую деталь того, что станет его новым периодом. И наконец, когда всё было готово, безупречно, пришло время.

Бродя по своей студии, любуясь созданными полотнами, он принял таблетку — для энергии, для ясности. Часто он удивлялся, как кто-то вообще может творить без этого чудесного толчка.

Под её действием он подготовил холст.

Он заранее достал все костюмы для моделей, и теперь писал фон для первой, создавал негативное пространство для её головы, плеч, для ниспадающего с головного убора шарфа.

Воссоздавая шедевр, улучшая его, он докажет: он — мастер, которому нет равных. А выбранная им модель станет, счастливая девочка, бессмертной. Она будет жить куда дольше сентябрьской ночи 2061 года.

Да, она будет жить вечно. Довольный, он очистил кисти.

Он одевался тщательно, но без привычной вычурности. Нельзя было выделяться. Чёрное — чтобы слиться с ночной тьмой. Свободные пряди золотисто-каштановых волос он заплёл в косу, затем уложил её в тугой узел у основания шеи.

Он рассматривал себя в тройном зеркале на спальне этажа и представлял, что она увидит.

Стекло отражало обычное лицо, мужчину невысокого роста и худощавого телосложения. Но он видел юного, прекрасного мужчину с поэтически бледным, идеально симметричным лицом. Он видел глубокие синие глаза, которые ещё в юности натренировал передавать невинность.

Она, — подумал он, — увидит красоту. И шанс.

Он заметил её, когда прочёсывал улицы в поисках подходящей — среди бедных, несчастных, тех, кто работал, чтобы поесть, кто трудился лишь ради того, чтобы прожить ещё один день.

Он часто удивлялся, почему они просто не покончат с собой и не избавят себя от мучений.

Он никогда не знал этой изнуряющей рутины. Но знал отчаяние. Отчаяние, которое снова и снова навязывало ему чужое невежество.

Он был художником, использовавшим врождённый дар, чтобы приносить красоту в этот тусклый, часто мрачный мир.

Он родился в богатстве и привилегиях, и это дало ему возможность сосредоточиться исключительно на искусстве, не разрываясь на какую-нибудь бессмысленную, жалкую работу.

Он прекрасно понимал силу денег.

Сегодня ночью он предложит своей избраннице такие деньги, от которых она не сможет отказаться.

Он спустился на лифте в гараж, где держал две машины. Он решил, что гладкий чёрный спортивный автомобиль станет ещё одной приманкой. В нём он привезёт её в свою студию.

Когда придёт время вывезти её оттуда, понадобится внедорожник.

Хотя район, где она работала, находился всего в нескольких кварталах, он не хотел привлекать лишнего внимания. Поэтому проехал мимо.

Иногда уличные лицензированные компаньонки собирались группами, иногда держались порознь.

Он заметил её: короткая красная юбка, топ с глубоким вырезом, на котором в свете фонарей мерцали блёстки.

Он проехал ещё два квартала до автоматической стоянки, где включил глушилку, чтобы сканер не смог считать номер его машины.

Потом неспешно вернулся на улицу, поймал её взгляд и остановился, будто неуверенный.

Он увидел её медленную улыбку и снова подумал: идеально.

Покачивая бёдрами, она направилась к нему.

— Ищешь свидание? — спросила она.

— На самом деле, я просто… У тебя удивительные глаза.

— Остальное ещё лучше. Стандартные расценки — и я это докажу.

— Я… не хочешь пройтись со мной?

— Я работаю, красавчик.

— Я заплачу тебе. — Он сунул руку в карман, достал пятидесятидолларовую купюру. Наживка на крючок.

— Пятьдесят за прогулку?

— Да, за это. — Он жестом указал в сторону, откуда пришёл. — И больше, если согласишься позировать для меня.

— Какие позы тебе нужны? — она взяла пятидесятидолларовую купюру и пошла рядом с ним.

— Я художник.

— Да ну? Какой именно?

— Живопись. Готовлю выставку на весну. Я, честно говоря, не знаю стандартные расценки за то, что ты делаешь, но если ты позируешь мне сегодня — и завтра. Минимум две сессии. Я заплачу двойную цену. У тебя лицо, которое я хочу для этого портрета.

Её глаза сузились. Он хотел запечатлеть эти глаза на холсте.

— Двойную?

— Это важно для меня. Это может стать центральной работой моей выставки. Моя машина на стоянке прямо там. Студия недалеко.

Она ещё не купилась, понял он, и добавил то, что, как он верил, перевесит чашу весов.

— Я могу дать тебе тысячу за сеанс. Всего, возможно, три, может быть, четыре. До четырёх часов каждый. Потом модель, особенно если она непрофессионал, начинает уставать.

— Четыре часа?

Он видел, как она считает. Да, те, кому нужны деньги, часто считают.

— И секс — за отдельную плату, по стандарту.

— Подходит.

— Половину сейчас.

Когда они почти дошли до стоянки, он достал кошелёк и расплатился.

— Отлично. Я как раз собирался просто прогуляться, понаблюдать за людьми, может, заглянуть в кафе или клуб — и тут ты.

— Это твоя машина?

— Да. — Он открыл для неё дверь и почувствовал очередной щелчок в цепочке плана, когда она скользнула внутрь.

— Классная тачка, — сказала она, когда он сел за руль.

— Спасибо. — Он снова включил глушилку и выехал со стоянки. Бросив на неё взгляд, изобразил лёгкую смущённость. — Семейные деньги. Я пытаюсь доказать, что могу сам, вне бизнеса. Искусство — ну, это всё для меня.

— Ага. Но остаток я возьму, когда приедем в твою студию.

— Без проблем. Просто не верю в свою удачу.

— Так это будет голый сеанс?

— О нет. Это портрет. Лицо, немного плеча. Классический стиль. У меня есть всё, что ты наденешь для него. Главное — твоё лицо. Особенно глаза.

Слишком уж много косметики, подумал он, но это он исправит.

Она удивлённо уставилась, когда он свернул к зданию с пристроенным гаражом.

— У тебя здесь студия?

— Да. — Он въехал в гараж и снова ощутил тот щелчок. — Вообще-то это моё здание. Раньше был склад.

— Целое грёбаное здание?

Он смущённо повёл плечами.

— Семейные деньги.

Она вышла, глянула на внедорожник.

— Надо было просить побольше из этих семейных денег.

— Если всё получится, я бы хотел использовать тебя снова. И могу порекомендовать как модель.

Когда они вошли в лифт, она изучающе посмотрела на него.

— Это не развод?

— Нет. Мы сразу поднимемся в студию. Кстати, прости, я не спросил твоё имя.

— Лиса. Без «и», две «е».

— Лиса. А я — Джонатан.

Лифт открылся в его студию с огромными окнами и купольным световым потолком. И с картинами.

— Ого, да ты явно не голодаешь на чердаке — что бы это ни значило. Все эти твои?

— Да.

— Я в искусстве ни бум-бум, но они правда классные. Думала, ты пудришь мне мозги, а окажется какая-нибудь фигня, а они реально крутые.

Для него, учитывая источник похвалы, это прозвучало как высшая оценка.

— Мне нужно попросить тебя кое о чём.

Она закатила глаза.

— Ну вот, началось.

— Нет, нет. — Говоря, он достал оставшиеся деньги. — Просто нужно, чтобы ты сняла макияж.

— Зачем?

— Видение. Юная женщина, чистая красота. Там есть ванная. Средства для снятия макияжа, всё что нужно. И одежда тоже там. Я потом сам подберу головной убор. Шарфы. Он подошёл, взял их. — Чтобы прикрыть волосы.

— Что не так с моими волосами?

— Ничего. — Если, конечно, нравится колючий хаос с медно-розовыми прядями. — Но для этого этюда главное — лицо. Шарф подчеркнёт его.

— Как скажешь. Твои деньги.

Он лишь улыбнулся.

— Я уже знаю, что это хорошо потраченные деньги. Хочешь выпить? Может, бокал вина? Для новичка в моделинге это поможет расслабиться.

— Конечно, наливай, Джонни.

Он внутренне вздрогнул от «Джонни», пока она скрывалась в ванной, но открыл бутылку пюи-фюссе, а она крикнула из-за двери:

— Хочешь, чтобы я всё это надела? Оно точно не покажет все мои таланты. Но цвет красивый. Стильно.

Он сделал глоток вина. Обычно он не пил, работая, но сейчас признал за собой лёгкое волнение. Это знаменовало начало новой эры, которая, он был уверен, принесёт ему славу, которой он заслуживал.

Когда она вышла, его нервы мгновенно улеглись.

— Я знал. Знал, что ты идеальна. Вот, выпей вина, пока я подберу шарфы. Хочу, чтобы этот насыщенный синий лег рядом с твоим лицом, широкая полоса цвета с резкой границей к старому золоту остальной ткани, и чуть более светлый синий — лёгкий акцент на золоте жакета.

— Ты точно знаешь, чего хочешь. Это вино просто офигенное. Никогда такого не пробовала.

— Потом налью ещё. Да, синий низко на лбу и поверх ушей, золото — почти как тюрбан с концами, спадающими вниз.

— Откуда у тебя вообще такие идеи?

— Кто знает, откуда приходят идеи? Сними серьги и надень вот эти.

Она нахмурилась, глядя на предложенные.

— Эти как у старухи.

— Поверь, они в самый раз.

— Ты босс.

Он долго смотрел на неё, кивнул.

— Великолепно. Потрясающе.

Он подвёл её к табурету.

— Я поверну твое тело так, чтобы плечо было ко мне, а голову — ко мне. Три четверти. Чуть подними подбородок… да, вот так. Замри, ладно?

Он отступил, взял камеру.

— Зачем она?

— Поможет мне работать, когда тебя не будет. Теперь, не двигая головой и телом, поверни только глаза ко мне. Только глаза. Великолепные глаза. И чуть приоткрой губы. Не улыбайся, нет, не надо улыбки. Как будто ты делаешь вдох. Лучше. Ещё чуть.

Он сделал три снимка, потом отложил камеру.

— Можешь расслабиться, пока я смешаю краски. Потом нужно будет вернуться в позу и держать её.

— Вот уж не думала, что этим займусь сегодня ночью.

Он не хотел разговаривать — для него она была всего лишь образом, — но нужно было, чтобы она оставалась и была спокойна.

— Тебе нравится твоя работа? Секс-работа?

— Это способ жить. Я собираюсь подняться до верхнего уровня. Думаешь, я реально могу зарабатывать на этом?

Он улыбнулся, уловив в её голосе жадность.

— Уверен, что можешь. Давай вернёмся в позу.

Он помог ей устроиться, затем подошёл к холсту.

— Глаза на меня, только глаза.

Её взгляд не был столь выразителен, как у оригинала, а нос не столь изящен. Но эта работа будет его.

Он писал час с половиной, потом позволил ей размяться, пройтись по студии, прежде чем снова поставить в позу.

— Это как-то одновременно интересно и скучно. У тебя есть картины с голыми женщинами. Я могла бы так. Я хорошо выгляжу без одежды.

— Без сомнения.

Он работал над синим — свет, тени, мягкие складки ткани — и был доволен контрастом с её кожей.

Он писал ещё больше часа и едва сдержался, чтобы не рявкнуть, когда она шевельнулась.

Он отступил.

— Утомительно просто сидеть, да?

— Ага. Я уже задеревенела.

— У меня отличный старт. Даже больше. Ты была великолепна. Сделаем перерыв. Можешь выпить ещё немного вина.

— Не помешает.

— Встань, пройдись немного, расслабься.

Он налил вина и подсыпал в её бокал порошок, который сам приготовил.

— Вид из окна здесь отменный. Наверное, неплохо — быть богатым.

— Вот, держи. Выпьешь — может, еще полчаса позанимаемся. А потом отвезу куда скажешь.

— Ты меня отвезёшь?

— Конечно.

— Ты такой хороший.

Она держала бокал в одной руке, а другой провела по его рубашке, легко касаясь пальцем.

— Могу прийти к тебе и завтра. И, может, не только позировать...

Она прижалась к нему, провела рукой вниз, погладила. Он не почувствовал ничего, но коснулся её губ своими.

— Соблазнительно, — сказал он, — но сначала искусство. Всё должно быть ради меня. Хочешь, покажу, что у меня получилось?

— Ладно, покажи.

Она сделала глоток, обошла мольберт, улыбнулась и коротко, удивлённо рассмеялась.

— Я неплохо выгляжу. Загадочно. Немного просто, но красиво и загадочно.

— Вот именно так и надо. Доделай вино, а потом попробуем ещё полчаса.

— Хорошо. А потом покажешь остальное? Наверняка это круто.