В комнате темно-розовые стены и камин из черного мрамора. В углу у эркерного окна, как еще одна вынужденная уступка предпраздничному времени, стоит небольшая рождественская елка, со вкусом украшенная гирляндами. Леннокс чувствует, как его ноги утопают в роскошном ковре "Аксминстер" с бордовым рисунком. В комнате стоят два больших коричневых кожаных кресла и длинный диван, на котором Леннокс любит лежать, расслабляясь. Но в этот раз он решает сесть в одно из кресел, напротив Элейн Родман, под огромной репродукцией картины, по его мнению, Пикассо, хотя он не уверен. Интересно, Кармел узнала бы ее?

Элейн Родман одета в белую блузку на пуговицах и длинную черную юбку в обтяжку. Она сидит, скрестив ноги. Ее темно-каштановые волосы подстрижены короче, чем он помнит, с аккуратной челкой, лицо более круглое и не такое худое. Она часто носит очки в красной оправе, но сейчас, очевидно, одела контактные линзы, так как очки лежат в футляре на столе рядом с ней. А вот сдержанная напряженность осталась той же, как будто психотерапевт вот-вот подскочит на месте, и для того, чтобы этого не сделать, ей требуется полная концентрация. Она смотрит на Леннокса, слегка приподняв брови, словно ожидая, что заговорит первым.

Леннокс благодарит ее за то, что она смогла встретиться с ним так быстро.

– Тебе повезло, что у меня сеанс отменился, – говорит она.

Он думает о том, точно ли это можно считать везением.

Понимает, что, догадавшись об этом, она даже подалась вперед на стуле.

– Давненько ты не заглядывал.

Леннокс безучастно кивает в знак согласия.

– Чем вызван этот визит? – спрашивает Родман, складывая руки на коленях.

– Ну, ничего нового, это связано с тем случаем в туннеле.

– Ясно... – Она снова поднимает брови. – Ну и как же? – тихо спрашивает она.

– Ну, я все еще не совсем понимаю, что я видел или что я помню. Иногда мне кажется, что я уже совсем ничего не понимаю.

– Хорошо… – Родман натянуто улыбается. – Позволь мне пояснить: воспоминания – это не идеальное воспроизведение прошлого. Воспоминание о прошедшем событии – это объединение процессов, смешение множества отдельных деталей, из которых потом делаются выводы, чтобы заполнить пробелы и создать единое целое. Такие процессы, как правило, не дают сбоев, позволяя делать быстрые и точные выводы о том, что мы видели и делали. Однако система, основанная на умозаключениях, никогда не может быть надежной на сто процентов.

Леннокс скрещивает ноги, воспринимая этот монолог как язвительную критику в свой адрес. Когда он был копом, он сам так делал: прятался за официальными фразами. Ты убеждал себя, что нужно было устанавливать какие-то границы. Другие ведь делали то же самое. Он понимает, как он на самом деле ненавидит профессионалов своего дела.

Психотерапевт продолжает:

– Этот логический процесс создания того, что мы помним, значительно искажен нашими текущими побуждениями, предубеждениями, стереотипами и ожиданиями. Хотя мы склонны допускать, что наши более обыденные воспоминания действительно могут изменяться подобным образом, большинство из нас убеждает себя в том, что травмирующие события – это нечто иное, каким-то образом защищенное от такого рода искажений.

Лица в том туннеле: трое мужчин. Но почему сейчас ты видишь только Кадингуорта? У них всех его лицо. Он же не мог быть каждым из тех троих. Но которым из них он был, и кто те двое других? Их голоса... ты можешь вспомнить только два... один был шотландцем, но, может, и нет... и не из Эдинбурга... не из Глазго... другой … Англичанин?

А ну открой рот, мать твою, а то всю рожу вскрою.

Его бунтующий разум сталкивается с рассуждениями психолога, и Ленноксу приходится приложить немало усилий, чтобы сосредоточиться на ее словах и заглушить свои ревущие мысли.

– Если мы не можем вспомнить самые важные вещи, что же тогда остается!

– Что ж, современные данные свидетельствуют о том, что при травматическом опыте единичное событие, такое как сексуальное насилие, так же подвержено искажению памяти, как и повторяющийся стрессовый опыт, который может включать в себя множество травм, таких как участие в военных действиях, – утверждает Родман. – Но это не значит, что мы пренебрегаем памятью.

– Ну да.

– Потому что… Родман разглаживает юбку на колене, возможно, стряхивая что-то на пол. – травматическое искажение памяти часто происходит по определенной схеме, когда люди могут вспомнить, что пережили еще большую травму, чем на самом деле. Со временем это может привести к более серьезным симптомам ПТСР, поскольку травма, о которой ты вспоминаешь, как бы увеличивается.

– Так я все преувеличиваю, так ты хочешь сказать?

– Нет, разумеется. Ошибочной является сама идея о том, что мы контролируем этот процесс.

Леннокс чувствует себя потерянным. Вспоминает, почему перестал ходить на эти сеансы. Они создают кратковременную иллюзию того, что ты приближаешься к исцелению, а затем только обостряют ощущение того, что оно только отдаляется, при этом создавая ощущение зависимости от всего этого процесса.

– Обычная фигня. Смирись с тем, что ты ни хрена не знаешь, – раздраженно выдыхает он. – Ну и что, нахрен, мне теперь делать?

Если не считать, пожалуй, слегка приподнятой брови на втором, более выразительном упоминании слова "хрен", Родман остается невозмутимой.

– Ты уже много чего сделал. Ты теперь продаешь системы безопасности, а не работаешь в отделе тяжких. Ты отказался от алкоголя и кокаина. Так ведь?

Леннокс внезапно осознает, что опустил голову и рассматривает узоры на ковре. Он думает, о дешевом пойле. что осталось на столе в офисе. Да, это было стремно. Поднимает глаза.

– Если я скажу "не совсем так", пожалуйста, ответь "ах ты, чертов придурок", а не неси эту вгоняющую в депрессию профессиональную фигню.

– И зачем тебе это нужно?

– Ну, я же твой клиент. Если я, как ты говоришь, "был в порядке", уже нет. Да, ты потратила время, за которое тебе заплатили, но если я хочу показать себя настоящего, то хотел бы увидеть такой и тебя, – Он испытующе смотрит на нее. – В таком случае, ты, наверное, разочарована во мне.

– Не в тебе, Рэй, а насчет тебя. И тебе не стоит слишком в себе разочаровываться. Я обычно стараюсь, чтобы мои клиенты были более самокритичны. Но с тобой все по-другому. Ты невероятно самокритичен, в самом широком смысле этого слова, – продолжает Родман, что заставляет его чувствовать себя одновременно добродетельным и психологически неуравновешенным неудачником. – Итак, как тебе возвращение к вредным привычкам?

– Хреново. Чувствую, что сам себя подвел. Я еще даже даже не начала по-настоящему бухать, но мне кажется, что это неизбежно.

Родман колеблется, и Леннокс думает, что она собирается прочитать лекцию о свободе воли и выборе. Но она откидывается назад и спрашивает:

– Почему?

— Сегодня я зашел в магазин, чтобы купить жевательную резинку, а вышел оттуда с бутылкой дерьмового вина, которую даже не помню, как покупал. На днях то же самое случилось в самолете, а потом дома с едой навынос, – с отчаянием говорит он, морщась при воспоминании о цветных коктейлях в "Айви" с Джорджем. Он ведь хотел выпить всего один. А выпил несколько.

– Это реакция на стресс. Ты ведешь себя, как алкоголик со стажем.

– Да что ты говоришь!

– А что вызвало этот стресс?

Кардингуорт.

– Может, новые отношения. Мне нравится эта женщина, не хочу облажаться.

– Рада за тебя, – говорит Родман. – Так что ты собираешься делать?

– Может, пойду и нажрусь, – отвечает он. – Но это уже будет сознательное решение.

Он понимает, что она снова что-то говорит, но почти не слышит ее слов.

В Хоуве все под-другому

Купив в элитном местном магазине бутылку белого вина подороже, Леннокс прибыл в квартиру Кармел, расположенную в Хоуве, в аккуратном домике с террасой в переулке рядом с Брайтон-роуд, где не поверил своим глазам.

БЛИН.

Кардингуорт, одетый в темно-зеленый пиджак и бежевые брюки, сидит на диване рядом с Анджелой. Это стройная женщина с сияющими глазами, длинными пальцами и ногтями, накрашенными красным лаком. Она снимает розовую вязаную шапочку и встряхивает светлыми прядями. Очевидно, они только что приехали: она как раз снимает длинное пальто, открывая облегающее черное платье и темные бархатные сапоги. Она вешает пальто на спинку стула, пока Кармел включает центральное отопление. Их присутствие ошеломляет его: он надеялся заранее освоиться и привести себя в порядок.

Он, мать его, уже здесь...

Кардингуорт держит бутылку красного вина, Анджела читает этикетку, прилаживая штопор. Никого из них не беспокоит, что неделя только начинается. В их движениях, в том, как они смотрят друг на друга, есть что-то такое, отчего они кажутся необычными, и в его воспаленном сознании всплывают наиболее гротескные картины Франсиско Гойи, которые он однажды рассматривал с бывшей девушкой на выставке в Барселоне.

Взяв у Кардингворта бутылку красного вина и открыв ее, Анджела улыбается ему.

– Привет, Рэй! Как дела?

Все, что Леннокс может сделать, это выдавить из себя глупую улыбку, а Кардингуорт подходит к нему и протягивает руку.

– Привет, Рэй, я Мэт, вчера вечером мы не смогли познакомиться, – И чудовище поднимает бровь, глядя на Кармел, которая гремит кастрюлями на кухне. – Вы, ребята, довольно быстро смотались!

Леннокс, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, заставляет себя протянуть руку.

Кардингуорт пристально, но без напряжения смотрит ему в глаза, а рукопожатие у него крепкое, но без показной силы. Тем не менее, дрожь, пробегающая по спине, заставляет Леннокса подавить собственную нерешительность перед лицом непринужденности этого человека.

– Извини, Мэт, на минуту мне показалось, что мы где–то встречались раньше, – Затем он быстро добавляет: – Ты случайно не имеешь отношения к здешней индустрии безопасности?

– Наверное, она одна из немногих, в которой я напрямую не работал. Хотя я бы не отказался от консультации по поводу своего нового дома, – Он с надеждой поднимает брови. – Эндж говорит, что ты переехал сюда, чтобы помогать обеспечивать безопасность наших добропорядочных граждан?

Ну да, педофил ты чертов. Твою-то безопасность я точно обеспечивать не буду.

– Стараюсь, как могу, – говорит Леннокс, взмахивая перед ними бутылкой белого вина. – Надо его поставить в холодильник.

– Отличное шабли, – одобрительно говорит Кардингуорт, а Леннокс кивает и с облегчением подходит к Кармел. – Хотя я и поклонник красных вин, – продолжает он. – Но я действительно был бы признателен за совет профессионала по вопросу безопасности моего дома, Рэй. Я довольно халатно к ней отношусь.

– Это точно, – подтверждает Анджела. – У него чудом до их пор все не вынесли!

– Хорошо… Я могу как-нибудь заскочить и посмотреть, – отвечает Леннокс, почти не веря в то, что говорит, и улыбается Кармел, отмечая обтягивающее шерстяное синее платье, которое подчеркивает изгибы ее тела.

– Привет, красавчик, – Кармел целует своего смущенного бойфренда. – Тяжелый день?

– Как обычно.

Леннокс обнимает Кармел за талию и прижимается губами к ее щеке, затем поворачивается и смотрит, как Кардингуорт снова опускается на диван. Он болтает с Анджелой, но слов отсюда не разобрать. Кармел убирает белое вино в холодильник, затем зовет Леннокса в гостиную. Он следует за ней, и она усаживает его в одно из кресел напротив дивана, а сама присаживается на подлокотник. Разговаривая с Анджелой, Кармел рассеянно поглаживает руку Леннокса. Этот жест почти вызывает у него крик боли – она так искренне демонстрирует человеческую привязанность мужчине, а эта тварь на диване осквернила мальчика.

Он смотрит на штопор, который все еще держит Анджела.

Так легко было бы вырвать его из ее руки. Вогнать в глаз Кардингуорту.

Нет... блин, спокойно. Это блюдо надо подавать холодным.

Мэт Кардингворт переводит взгляд с Анджелы на Кармел, а затем на Рэя Леннокса, у которого замирает сердце и перехватывает дыхание. – Ладно, давайте к делу, я… –

Леннокс чувствует, как его рука сильнее сжимает бокал.

Та тяжелая пауза, когда, кажется, весь мир рушится. Ты берешь бутылку вина и разбиваешь ее о кофейный столик под крики Анджелы и Кармел. Прижимаешь зазубренный кусок стекла к его искаженному ужасом лицу. Смотришь, как вино стекает по его щеке, как кровь, а из глаз льются слезы. Ты орешь:

– СКАЖИ ИМ, ТВОЮ МАТЬ! РАССКАЖИ ИМ ПРО ХРЕНОВ ТУННЕЛЬ...

Он колеблется, глаза блестят, но он все еще не в себе от страха, затем он начинает говорить…

Весь этот свингинг

– ...рискую показаться старомодным, хотя так оно и есть, но весь этот свингинг мне сооовсем не по душе.

Слова Мэтью Кардингуорта возвращают Рэя Леннокса в реальный мир, и его хватка на бокале ослабевает. Выскользнув у него из рук, он разбивается о деревянный пол, вино и осколки стекла разлетаются в стороны.

– Рэй... – начинает Кармел.

– Извини, что-то рука онемела.

Леннокс встает, чтобы взять тряпку и смахнуть осколки в совок. Замечает, как разочарованно хмурится Анжела, хотя она теснее прижимается к чудовищу. Напряженная фигура Кардингуорта говорит Ленноксу о том, что его беспечность – напускная: от него исходит беспокойство.

Что?

Очевидное смущение Кардингуорта заставило Леннокса вызывающе сжать челюсти. Он смотрит на Кармел.

– Что ж, это, наверное, не самое умное решение, но я готов.

– Может, это я такой, – обращается Кардингуорт непосредственно к Ленноксу, и на его лице заметно страдальческое выражение. – но тебе не кажется, что это непристойно?

Оно говорит с тобой. Эта тварь, это чудовище, говорит с тобой. Про непристойности, мать его!