– А что с тобой случилось?

Она ставит бокал на кофейный столик и с мгновение колеблется.

– Встречалась я с одним ублюдком. Он руки распустил, я его и бросила. Ему это не понравилось, и он мне плеснул кислотой в лицо. Я ослепла на один глаз и стала уродиной.

КИСЛОТА...

Ленноксу становится не по себе, как от того, как варварски и по-средневековому жестоко с ней поступили, так и от того, как спокойно она об этом рассказала.

– Блин, вот жесть. И что с ним сделали?

– Отсидел срок, а теперь снова вышел.

Как его зовут? Этот вопрос жжет его изнутри, но он сохраняет самообладание.

– Могу я увидеть твое лицо?

– Нет, – сразу качает головой Мона. – Когда я была красивой, никто не замечал меня настоящую. Теперь, когда я безобразна, и тем более. Если мы будем трахаться, я останусь в платке.

– Я же сказал, – говорит Леннокс, раздражаясь от того, что она снова переводит разговор на секс. – Я сейчас не в состоянии. И дело совсем не тебе, – повторяет он поспешно, вспоминая то, как она говорила о себе. – У меня просто все болит.

– Я поняла. Я знаю, что такое боль.

Леннокс поднимает бокал к губам. Когда он делает глоток, его охватывает печаль, и в груди что-то сжимается. Ему жаль ее, но он знает, что жалеет и себя тоже, и потому не может доверять этому чувству.

– Значит... никто не видел тебя настоящую, потому что ты была красивой, а теперь они не видят тебя настоящую, потому что ты уродлива? – И он тихонько шепчет: – Дай мне на тебя посмотреть.

– Я чудовище.

– НЕТ! – кричит Леннокс так громко, что Мона отшатывается. – Чудовище тот, кто сделал это с тобой, – Он вспоминает про свои "Док Мартенсы". Они его знают. Может, они всегда знали. А теперь он должен их узнать. Он понижает голос и спрашивает: – Кто он?

– Лучше тебе не знать, – Она мотает головой. – Брайтон – красивый город, но, как и в любом другом, в нем несколько настоящих ублюдков, которым место за решеткой.

– Но я хочу знать, – Леннокс придвигается на краешек стула. – Поэтому я тебя и спрашиваю.

– Ну, а я не хочу говорить, – настаивает она. – Я уже говорила, что не хочу о нем думать.

Леннокс кивает. И с чего бы ей о нем думать?

– Пожалуйста, сними шарф, – просит он.

Мона смотрит на него, а потом открывает лицо. Она поворачивает голову влево, и он видит профиль красивой женщины с острой скулой и сверкающим глазом.

Вот блин...

Но затем она медленно поворачивается, чтобы показать другую сторону своего лица. Она красная и бесформенная, а половина рта будто бы расплавилась. Она объясняет, что повязка прикрывает пустую глазную впадину.

– И тебе действительно стоит поверить мне на слово.

Ленноксу кажется, что разреженный воздух проникает в его тело через отверстие в горле. Потрясенный, он взмахивает бутылкой мальбека, пытаясь скрыть свой ужас.

– Может, возьмем это с собой в постель?

Его больше всего поразила не изуродованная часть ее лица, какой бы шокирующей она ни была, а та, что осталась прекрасной. Потому что он видел этот профиль раньше, на фотографии в доме Мэта Кардингуорта.

Мона молча кивает и встает. Ей приходится помочь ему встать с дивана, дойти до спальни и раздеться. Рассматривая ушибленную область его гениталий, она замечает:

– Вот это, блин, серьезный синяк!

Он натягивает на себя одеяло, не желая видеть свое израненное тело, откидывается на подушки и наполняет бокалы.

Вино успокаивает их, но веки быстро тяжелеют, и он выключает лампу у кровати. Почти сразу же рука Моны опускается к его паху, и он чувствует, как мгновенно напрягается от ее прикосновений. Сначала ему больно, но это просто ее рука приспосабливается к меняющимся размерам и ощущениям. Он поворачивается на бок, чтобы оказаться лицом к ней в темноте, ощущая восхитительную энергию ее умелых прикосновений, которые вытесняют эту ужасную боль. Они ласкают руг друга, медленно наращивая темп. Его глаза закатываются, а она издает высокие звуки, которые переходят в протяжный стон, и ее тело напрягается, а затем расслабляется. Теперь уже можно убрать пальцы, и его охватывает сон, но он все равно успевает почувствовать, как она приподнимается и кладет голову ему на грудь.

Мне следует что-то знать?

Утром Леннокс просыпается с такой всепроникающей болью, что ему кажется, будто его зажали в гигантских тисках на автомобильной свалке. Моны уже нет в кровати, но он слышит пение, доносящееся из ванной. Похоже на песню "Дюран Дюран" "Мне следует что-то знать?". Леннокс, сделав усилие, садится на постели и глотает две таблетки обезболивающего, которые он оставил на прикроватном столике. Почти пустая бутылка вина смотрит на него с укоризной. Мона входит в спальню, завернутая в большое полотенце. Увидев ее ужасающие раны при дневном свете, он борется с желанием вздрогнуть, и ему становится стыдно. Чувствует, что лучше ничего не скрывать.

– Жаль, что это с тобой случилось.

– Что, правда жаль? Не стоит, – шепчет она, садясь на постель и трогая его за руку. – Это было очень давно.

– А какая разница? В смысле, как жить после такого?

– Просто живешь. Не сразу, но все приходит в норму. Алкоголь помогает, и я на него даже слишком налегаю. Но работа у меня есть, – объясняет она.

Он не может не заметить, что она поворачивается к нему целой стороной лица, и думает о том, какое зло может захотеть разрушить такую красоту. Это в голове не укладывается.

– Ты не такой, – говорит она.

– Не такой, как кто? – спрашивает Леннокс, думая о Кардингуорте.

– Как большинство мужиков, которых я встречаю.

Леннокс не воспринимает это, как комплимент. Одна вещь, которую он усвоил в жизни и на работе, а также на встречах с психологами, заключается в том, что чрезмерно чувствительные мужчины могут быть такой же проблемой для женщин, как и более грубые и равнодушные представители сильного пола. Особенно если эта восприимчивость коренится в одержимости самим собой, которую они разделяют со своими более стоическими собратьями.

Мона одевается, но Ленноксу удается лишь облачиться в короткий махровый халат. Они выходят в гостиную. К своему удивлению, он узнает, что она на два года старше.

– Я всегда выглядела молодо, – рассуждает она. – хотя какая теперь разница.

"Есть разница", думает он, но не может заставить себя сказать об этом, так как тогда придется обсуждать ее увечье. Будто на нее наложили проклятье, и больше ни о чем говорить невозможно. Попивая кофе и газированную воду, они смотрят на Сассекс-сквер, сады частных домов и на море.

– Видишь тот туннель? – Леннокс указывает на вход в него и с тяжелым сердцем вспоминает об утренних пробежках с Кармел. После всего дерьма, которое обрушилось на него, кажется, что это было не на той неделе, а в далеком прошлом.

– Ага, тот самый, что вдохновил "Алису в стране чудес", – отвечает Мона с улыбкой на прекрасной, нетронутой стороне своего лица. – Мне пора, – говорит она. – Спасибо за гостеприимство, – И она надевает куртку, собираясь уходить.

Леннокс не знает, что сказать, разрываясь между желаниями, чтобы она осталась здесь навсегда, и чтобы она исчезла и он никогда больше ее не видел. В голове у него проносятся все возможные варианты между этими двумя противоположными исходами. Затем эти мысли вытесняются более насущными проблемами.

– Извини, но мне действительно нужно знать имя парня, который сделал это с тобой, потому что я думаю, что он может быть причастен и к моим травмам.

– Ты что, коп?

– Нет.

– С кем ты связался?

– Это я и пытаюсь выяснить.

– Даррен, – тихо произносит она. – Даррен Ноулз. Если он тебя ищет, лучше тебе уехать из города.

Ноулз. Уехать из города. Опять. Тренч.

– Но ты же здесь.

– А что еще он может сделать?

Жгучее имя "Кардингуорт" уже готово сорваться с его губ, он должен спросить ее о нем, но тяжелый скрежет металла в замке заставляет его вскочить на ноги, и он содрогается от боли в ранах. Мона тоже вздрагивает, но тут из коридора раздается громкий голос:

– Рэймондо! Ну, угадай, кого пригласили на кастинг? – Он возвещает о появлении Стюарта, и Леннокс с облегчением вздыхает. – Твоего братишку... – Актер замолкает, увидев Мону, которая быстро закрывает шарфом лицо. Хотя Стюарт все видел, он не подает и виду, когда Леннокс представляет их друг другу. Мона смущенно кивает и быстро уходит.

– Подожди, – просит Леннокс, следуя за ней.

В коридоре она оборачивается и поднимает руку, заставляя его остановиться.

– Нет, прошлая ночь была ошибкой. Мы больше не увидимся, – И она поспешно выходит. – Будь осторожен.

Леннокс делает попытку броситься в погоню, но чувствует, как сильная рука брата хватает его за плечо. Его истощенное тело и ослабленный разум не могут сопротивляться.

– Оставь ее, Рэйми, – говорит Стюарт с напряженным лицом, когда наружная дверь захлопывается. – Классический сценарий, когда на утро она пожалела о содеянном. Ну ты и кобель, – смеется он. – Браво, в таком-то состоянии, – Он оглядывает Леннокса со странным уважением. – Слушай, ты...

– Что ты, нафиг, хочешь сказать?

– Лишь то, то ты вдруг стал для меня намного более интересен, братишка... – Он смотрит на синяки и повязку на бедре Леннокса, выглядывающую из-под короткого халата. – Какого хрена, Рэй?

Реминисцентная терапия 3

– Стюарт был моим ребенком: это все знали, хотя Джон никогда не говорил об этом, а Аврил отказывалась это с ним обсуждать. А, может, и обсуждала, но не в моем присутствии.

А потом еще один сердечный приступ доконал Джона. Наверное, можно сказать, что мои чувства были смешанными. Тут было и виноватое облегчение, и сильная боль утраты. Джон был достойным человеком. Он был мне хорошим другом, когда я работал на железной дороге, а затем стал ненавистным врагом, и не по своей вине. Все это меня мучило.

После этого мы должны были быть вместе: я и Аврил… Стюарт, конечно, к тому времени уже вырос.

Но Рэймонд узнал обо мне и Аврил и устроил скандал на похоронах своего отца. Он, конечно, был не в себе, с головой у него было не все в порядке. У него был там какой-то нервный срыв, он принимал кокаин и бухал. Я имею в виду, реально бухал по-черному, я все этом знаю, он никогда не умел пить, и неудивительно, бедный маленький засранец…

Да, это все моя вина… Я поступил с ним гораздо хуже, чем с его отцом...

– Если не хотите, продолжать не обязательно.

– Но я хочу продолжать.

– Это уже выходит за рамки повестки нашей группы. Это же реминисцентная терапия, а не исповедальня...

– Знаю я, что это. Тут ведь все конфиденциально, так?

– Ну, конечно. Но что другие об этом думают?

(Слышны голоса, говорящие, что все так и есть).

– Ну, да, это конфиденциально. И прошу вас это соблюдать. Хотят ли присутствующие, чтобы Джок продолжал? Сможем ли мы соблюдать эту конфиденциальность?

(Голоса, утверждающие, что все так и будет).

– Продолжайте, Джок.

Эти хреновы кассеты. Это, как его… как там говорят эти модные либеральные придурки в СМИ?.. коктейльная трубочка в мозг и в час по чайной ложке. Я вырубаю нафиг эту хрень и отправляюсь в кабак. Она оставила штук шесть сообщений на телефоне, спрашивая, слушал ли я эти записи и что я об этом думаю? Ну, я думаю, что для одного вечера хватит уже этой фигни. Это хуже, чем оплачиваемая работа копа.

Пора уже нажраться, как следует. Без пол-литра во всей этой лаже точно не разобраться.

Луна над Оксгэнгсом

Бритье, душ и смена одежды – вот и вся подготовка Стюарта к прослушиванию. На нем стеганая красно-черная куртка, которая выглядит так, словно ее надели наизнанку, и мешковатые клетчатые брюки. Похоже, что своем растущем беспокойстве брат винит Леннокса, а не то, что он всю ночь пил и нюхал кокаин.

– Я ужасно нервничаю, Рэй, а от тебя поддержки не дождешься, – шутливо говорит он, направляясь к выходу.

Рэй Леннокс слишком растерян и ошеломлен после общения с Моной, чтобы как-то отреагировать. Приходит сообщение, напоминающее ему о приеме в главной больнице округа Сассекс. Хорошо, что она совсем рядом.

Ему меняют повязки и делают новый рентген, результаты которого противоречивы. Пересаженная кожа, похоже, прижилась, но весь его напрочь отбитый пах напоминает болото из гниющих фруктов. Боль в копчике остается острой даже после огромной дозы парацетамола, от которой у него болит желудок. Ленноксу все еще трудно поверить, что у него ничего не сломано.

Его вдруг посещает мысль: а не убраться ли, нахрен, на время из Брайтона? Надо исчезнуть. И пусть гадают. Джордж в курсе всех моих передвижений. Пока он рядом, я не буду в безопасности. Он звонит своему партнеру по бизнесу. В середине недели "Хартс" не играют, и ему не воспользоваться сезонным абонементом, который он все еще продлевает из чувства лояльности, поэтому нужен другой повод.

– Моя мама тут немного упала. Я поеду навещу ее, – говорит он, открывая на телефоне приложение "easyJet", чтобы подыскать удобный рейс. – Завтра вернусь.

– Господи, Рэй, вот беда. Как она, в порядке?

– Думаю, да, но мне все же нужно ее увидеть, – Он чувствует, как эта ложь жжет его изнутри. Он же всеми силами старался избегать встреч с матерью. Нехорошо это.

– Ну, конечно. Правильно, – говорит Джордж и спрашивает: – Ты как сам?

Леннокс озадачен его беспокойством. Оно кажется неподдельным, но многое другое в Джордже тоже таким казалось.

– Не так уж и плохо. В больнице подтвердили, что ничего не сломано, так что это повод не вешать нос.

– Отлично! Ладно, будь там поосторожней и не торопись.

Затем он совершает безумный бросок на север, хотя перелет Гэтвик – Эдинбург стал до такой степени привычным, что он непринужденно болтает с персоналом обоих аэропортов. Такие места всегда казались ему рассадниками стресса, в основном, из-за того, что он видел в Хитроу. И все же здесь ему встречаются две самые приятные группы людей, с которыми только можно было познакомиться в Великобритании. Учитывая его ограниченную подвижность и дискомфорт, Леннокс очень доволен, что они с радостью стараются облегчить ему перелет