Вся эта работа теперь насмарку.

Джим... Лорен... просто хотела жить по-своему...

Спазм в мочевом пузыре заставляет его направиться в туалет в палате. Сквозь шум своей струи он слышит, как к его другу входит кто-то из персонала. Он моет и сушит руки. Открыв дверь, он видит, что занавески вокруг кровати задернуты. Что-то заставляет его заглянуть внутрь: он видит того, кто ему кажется крупной медсестрой с мускулистыми руками, с разноцветными браслетами на запястьях, которая держит подушку над его израненным другом.

Она давит подушкой на изуродованное лицо Лорен.

Оба с секунду изучают друг друга. Несколько длинных прядей волос выбились из-под медицинской маски и шапочки, которые надел злоумышленник. Его глаза зло сверкают, когда он смотрит на Леннокса, который сбрасывает оцепенение и бросается вперед. Незнакомец хватает металлическую стойку и швыряет в него. Пакет лопается, и Леннокс чувствует, как тепловатая жидкость покрывает его плечо и половину лица: запах мгновенно подсказывает ему, что это моча...

Воспользовавшись его замешательством, преступник сотрясает ему челюсть мощным хуком справа. По силе удара он понимает, что в руке злоумышленника кастет. Ленноксу удается удержаться на ногах, схватившись за ширму вокруг кровати, которая срывается с рамы. Когда они оба поворачиваются к выходу, он подставляет противнику ногу. Тот ненадолго теряет равновесие, но с впечатляющей для своих габаритов ловкостью все же проскакивает в дверь. Все, что Леннокс успевает разглядеть, – это крупное тело, мощные икры и халат медсестры.

Гейл...

Пытаясь преследовать преступника, он поскальзывается на разлитой моче, падает на задницу, кроватные занавески обрушиваются сверху. Удар копчиком о кафельный пол очень болезненный, и он не сразу может встать. Ревя от разочарования и жестокого унижения, он заставляет себя подняться на ноги и, пошатываясь, идет к двери. В коридоре он зовет персонал, чтобы кто-то позаботился о Лорен, а преступник в это время уже скрывается за углом. В его состоянии преследование заканчивается неудачей: когда он добирается до пожарного выхода, где была открыта дверь, он лишь успевает услышать удаляющийся звук шагов. Затем слышен стук еще одной двери, и все затихает.

Он пытается позвонить, но нет сигнала. Все еще страдая от боли в ушибленном копчике, он спускается по лестнице и направляется через пожарный выход. На полу он обнаруживает молодую пару: парень судорожно натягивает брюки, девушка поправляет юбку.

– Мы тут просто... – лепечет она, указывая куда-то по улице. – Он туда побежал!

– Ага, сумасшедший какой-то, кстати, – замечает парень.

Когда Леннокс сворачивает за угол, он слышит рев двигателя – ему навстречу мчится "Тойота". Над маской та же пара безумных глаз. Он бросается на тротуар, и машина проносится мимо.

Второй раз! Ебать-копать!

Леннокс достает телефон, пытаясь сфотографировать номера, но машина уже скрылась из виду. Сразу вспоминая случай возле "Савоя", он ищет поблизости видеокамеры, но не видит ни одной. Должны же они где-то быть. Он стоит на теперь уже тихой, холодной автостоянке, слыша свое учащенное сердцебиение, чувствуя запах мочи и ощущая пульсирующую боль в челюсти. Вокруг никого, та парочка уходит, и он слышит, как девушка замечает: "Тот чувак воняет".

Он звонит Чику Галлахеру в отделе тяжких преступлений полиции Глазго. Потом направляется обратно в палату, по возможности приводит себя в порядок и узнает, что состояние Лорен стабильно. К счастью, похоже, что дальнейших ухудшений в ее состоянии нет, но оно, по словам врача, остается тяжелым. Галлахер прибывает быстро.

– Я пошлю сюда какого-нибудь дебила в форме, чтобы присмотрел, – подтверждает он.

Слишком потрясенный, чтобы заметить, что отдел тяжких преступлений в Глазго перенял от своих коллег из Эдинбурга словечко для обозначения полицейских в форме, Леннокс благодарит Галлахера и персонал больницы, а затем уходит.

Эти браслеты... это точно Гейл: мощное телосложение мужика и женские побрякушки. Какое бы местоимение вы ни выбрали, тут явная неприязнь к Лорен. Но почему ты? Думает ли Гейл, что ты подобрался к ним ближе, чем на самом деле?

Видно, ему плохую оценку за эссе поставили...

Пока он едет по трассе М8, его беспокойство нарастает. Тревожные мысли проносятся в его голове; самая настойчивая из них – о Труди, и он отправляет ей сообщение:

Позвони, прошу! Где ты?

Потом он просматривает список контактов. Под "Г" – Кит Гудвин, добрый и жизнерадостный пожарный, который все еще номинально является его наставником в группе анонимных наркоманов. Поколебавшись лишь мгновение и ощущая сильную досаду, он переходит к "Х" и своему психотерапевту Салли Харт.

Голос Салли всегда обнадеживает: нейтральный, успокаивающий тон, с акцентом эдинбургской аристократии и отстраненным профессионализмом.

– Рэй... когда я видела тебя в последний раз, ты только что вернулся из Майами.

– Мне нужно с кем-то поговорить.

– Конечно, но только сделать это по-быстрому не получится. Я не скорая психологическая помощь, – в голосе Салли звучат властные нотки. – Если я буду тебе помогать, мы должны снова начать регулярно встречаться. Ты готов на это пойти?

– Да, – говорит Леннокс, увидев открытый участок дороги и решив сменить полосу движения. Тут его подрезает "БМВ".

Что за охуевший придурок.

Ему вдруг хочется установить на крыше сирену на крыше и остановить того водителя. Вместо этого он делает глубокий вдох.

– Тогда у меня есть время на завтра, – слышит он ответ Салли.

Потом он проверяет на телефоне запись с камер видеонаблюдения, присланную Чиком Галлахером: удаляющаяся спина того мужика с браслетами. Это точно Гейл. Его будет нетрудно найти. Он звонит Скотту Маккоркелу, рыжеволосому ИТ-спецу отдела тяжких преступлений.

– Я хочу, чтобы ты выяснил все, что сможешь, о студенте отделения гендерных исследований Университета Стерлинга по имени Гейл. Хорошо известная личность, рост метр девяносто, крепкий, в платье и туфлях на высоком каблуке, с изготовленными на заказ браслетами, ремнями и сумкой.

– Ладно... Баба или мужик? – ехидно уточняет Маккоркел.

– Если ты сможешь найти удовлетворительный ответ на этот вопрос, Скотт, быть тебе мировым лидером, а не полицейским.

Вернувшись в Эдинбург, Леннокс направляется домой и приводит себя в порядок. Сейчас даже местная тошниловка Джейка Спайерса соблазняет его. Он борется с желанием выпить. Труди так и не ответила на его сообщения. Заезжает к ней: снова пусто, поэтому он направляется к ее матери. Там тоже никого. Он заглядывает в щель для почты. Зловещее чувство крайнего отчаяния овладевает им, когда он возвращается домой.

Мистер "БМВ" перевез ее к себе... вероятно, ее мать там же в комнате для гостей... бля... что за херня такая...

Пожалуйста! Позвони мне! Я с ума схожу от беспокойства!

Понимая, что выглядит жалко, он все же нажимает кнопку "Отправить". Дома он смотрит на время. Стягивает с себя одежду, надевает белую рубашку, черный галстук и темно-синий пиджак. Ему ведь надо кое-куда поехать. Он садится обратно в машину и едет на север, в Пертшир.

Похороны проходят на небольшом кладбище, расположенном в пределах семейного поместья. Скорбящих защищают от порывистого ветра огромные каменные стены и множество елей, сосен и серебристых берез, возвышающихся, как великаны на тощих ногах, наполовину погрузившихся в мягкую почву. Похороны, организованные в большой спешке, похоже, задуманы так, чтобы отвлечь внимание журналистов от чего-то еще. Вскрытие было сделано быстро, и, очевидно, было использовано немало влияния, чтобы выдать свидетельство о смерти уже на следующий день. Священник с плоским лицом и в очках, как у Джона Леннона, очевидно, является другом семьи. Тем не менее, это тебе не крематорий в Уорристоне. Дорогие темные костюмы, черные галстуки, платья и шляпы свидетельствует о достатке выстроившихся в очередь скорбящих. Если с формальным стилем одежды Леннокс на этот раз угадал, ему по-прежнему легко удается оставаться изгоем. В его сторону направлены взгляды, полные откровенного недоверия и неприкрытой враждебности.

Леннокс видит нескольких политиков, телеведущего и человека, которого СМИ обычно называют комиком, но которому никогда не удавалось вызвать у него даже смешок. Да, все же важно тут присутствовать. Статистически есть большая вероятность того, что убийца тоже будет находиться здесь. Им часто бывает трудно держаться подальше от жертвы, даже после ее смерти.

В гробу лежит Ричи Галливер.

Леннокс думает об этом человеке, который так старался, чтобы стать этим совершенно жалким, никчемным куском дерьма. Наблюдая за скорбящими у гроба и за тем, как "Джон Леннон" произносит благочестивые слова, он задается вопросом, сочтет ли Галливер каким-то извращенным образом свою кончину вполне достойной.

Гиллман, как всегда, выбирает подходящий момент, чтобы прислать сообщение:

Спроси там, приладила ли ему ритуальная контора искусственный член и яйца.

Как только служба заканчивается, скорбящие начинают подниматься к семейному особняку. Леннокс наблюдает за ними, но его взгляд неизменно возвращается к Мойре Галливер, которая задерживается поблизости. Она разговаривает с человеком, в котором он узнает Джеймса Торпа, скандального застройщика, совсем недавно выпущенного из уютной колонии-поселения после крупного мошенничества с ипотекой.

Леннокс пытается понять, как адвокат по уголовным делам может быть близким другом недавно освобожденного преступника. Но он достаточно знает о богатых людях, чтобы понимать, что они редко склонны считать свое собственное поведение действительно или даже потенциально преступным. Всю свою жизнь они отделены от остального общества: частная школа и университет, дом, поездки во время каникул. Они привыкли думать, что находятся в неких закрытых, секретных учреждениях, где то, что они делают, является их частным делом, а к обществу в целом как бы и не относится.

Внезапно он видит свою сестру Джеки, которая направляется к нему. От нее исходит устрашающая ярость, которую он помнит со времен юности.

– У тебя хватило наглости придти сюда, черт тебя возьми, – И она виновато смотрит на Мойру. – Почему не отвечаешь на звонки? Труди никакая, она...

– Я знаю про ее отца.

– Ты с ней говорил?

– Пытаюсь, – Леннокс трясет телефоном.– Она не берет трубку. У меня телефон был сломан. Она, видимо, подумала, что я ей изменяю или мне наплевать на ее старика. Короче, это всего лишь недоразумение. Телефон теперь в порядке.

После этих слов раздается звонок – это Холлис. Кажется, что он вибрирует с большей настойчивостью, когда на экране загорается его имя. Леннокс кивает Джеки и отходит к крепкому дубу, растущему рядом с каменной стеной, окружающей кладбище. Он видит, как его сестра следует за Мойрой и несколькими другими гостями по ухоженной лужайке к огромному стеклянному зимнему саду, который выделяется на фоне здания из серого камня с башенками и шпилями.

Прежде чем он успевает сказать, что он на похоронах Галливера, в трубке слышится голос Холлиса, который явно в панике:

– Они вышли на меня, Рэй. У этих богатых ублюдков есть отморозки, наемные подонки, которые за несколько тысяч прикончат любого. Я думаю, это они нас пытались задавить на Стрэнде. Они уже тут, в больнице. Мы не на тех замахнулись, сынок. Самим не справиться!

Сразу же заподозрив кокаиновый психоз, Леннокс спрашивает Холлиса, что происходит.

Из длинного, бессвязного рассказа Леннокс понимает, что Холлис считает, что в больнице за ним следят. Он думает о нападении на Лорен. Потом пытается отбросить эту мысль.

Когда скорбящие уезжают, он замечает Мойру, от которой уже одни глаза остались. Она смотрит на него издалека, а потом поднимается по ступенькам в дом. Он отворачивается к кладбищенской стене.

– Марк, послушай меня.

– Ты не понимаешь, Рэй, эти ублюдки...

– Заткнись, мать твою, хоть на секунду, – рявкает Леннокс, и праздношатающаяся парочка, любующаяся какими-то растениями, оборачивается. Он натянуто улыбается, извиняясь, и машет телефоном.

– Ладно! Хорошо, бля, слушаю!

– Теперь просто дыши, – командует Леннокс, отходя от могилы; его ноги утопают в дерне, когда он проходит мимо других семейных надгробий к зимнему саду. – Вдыхай через нос и выдыхай через рот.

– Хорошо...

На другом конце наступает долгое молчание, за исключением чего-то похожего на шум периодически проносящегося мимо транспорта. Он понимает, что это звук, которые при каждом вдохе издают истерзанные кокаином носовые пазухи Холлиса.

– А теперь слушай меня...

– Да слушаю я, – говорит Холлис резким, но уже более спокойным тоном.

– Мне самому это говорили миллион раз, так что я ничем не лучше тебя. Просто сейчас тот самый момент: завязывай с гребаным коксом. Хотя бы пока ты в больнице, мать твою.

– Да, ты прав, – соглашается Холлис. – Жопа от него еще больше болит. Прямо огнем горит, когда я нюхаю.

Холлис говорит вполне серьезно, и Леннокс с трудом сдерживает смех. Но пронзительные глаза Мойры Галливер снова обжигают его; она бродит по дворику перед зимним садом с Джеки и еще одной женщиной. Ленноксу удается вернуть в голос строгий тон. – Они дают тебе что-нибудь снотворное?

– Да, какие-то таблетки. Но я беспокоюсь, что какой-нибудь ублюдок попытается проникнуть в палату, когда я буду в отключке.

Так ведь бывает...

– Марк, никто на такое не осмелится, они же не дураки. Просто постарайся успокоиться, – просит Леннокс, оглядываясь на Мойру Галливер, которая уже заходит внутрь.

– Да, знаю... запаниковал немного, – признает Холлис, уже более спокойно осознавая происходящее. – Но послушай, я тут попросил Мутного Кекса пробить эту телку Урсулу Леттингер, которую упомянул твой землячок Уильямсон. Он думал, что она что-то мутит. Потом его вдруг вызывает наш шеф и говорит, что ее трогать нельзя. Тот урод Дэвид даже не собирался мне сказать об этом. Как можно расследовать нападение и убийство, если людей, имеющих к этому отношение, даже нельзя допрашивать?