Ирвин Уэлш

ДЛИННЫЕ НОЖИ

Перевод и примечания Е. Сидоренко

Эта книга посвящается бессмертной памяти Брэдли Джона Уэлша.

Каждый день скорбим о тебе, всегда наполнявшем нашу жизнь вдохновением.

Противник – это тот, кого вы хотите победить. Враг – это тот, кого вы хотите уничтожить. С противником бывает полезно пойти на компромисс: в конце концов, сегодняшний противник завтра может стать союзником. Но с врагом компромисс – лишь слабовольное соглашательство.

В наше время мы часто не можем различить, кто для нас враг, а кто – противник.

Пролог

Раздетый, в одних трусах, он сидит на пластиковом стуле, привязанный за запястья и лодыжки. Холодно, он дрожит, покрываясь гусиной кожей. Кроме полосатых трусов, на нем еще только коричневый кожаный капюшон, который мы натянули ему на голову. Я смотрю на него с другого конца огромного, пустого склада. Ни звука. Я молча сажусь напротив на такой же стул, разглядывая его поближе.

Всегда нужно чему-то учиться. В этой игре, как и вообще в жизни, абсолютного знания достичь невозможно. Все, что у нас есть, – это личный опыт, то, что мы наблюдаем и познаем с помощью органов чувств, подпитываемых, в лучшем случае, небольшим количеством воображения. И, конечно, тем качеством, которого так не хватает людям вроде него: состраданием. Большую часть времени нехватка этого чувства, в каком-то смысле, им помогает, пока они бездумно гонятся за достижением "амбициозных целей" и "максимальных прибылей", не осознавая, что сами тоже являются частью мира, который так целенаправленно губят.

Мне сложно представить себя на месте этого дрожащего человека. Ладно, попробую: я внезапно оказался в каком-то незнакомом, совершенно ужасном месте. Сквозь удушающий капюшон, закрывающий голову и лицо, я ничего не вижу, кроме части своего собственного тела и деревянного пола. (Эта одежда странным образом придает этому пленнику зловещий вид, как будто он здесь злодей. Но нет, он полностью в нашей власти.)

Не знаю, как у меня получается, но очевидно, что ничего хорошего его в этом месте не ждет. Честно говоря, мне даже самому тут не по себе, а уж каково ему приходится, сложно представить. Меня охватывает легкое чувство тошноты. Интересно, если я подойду, оно усилится? Я встаю и подхожу к нему, ступая почти на цыпочках, чтобы не нарушать тишину. Думаю о том, что с каждым шагом смогу больше узнать о его эмоциональном состоянии.

Да... он еще раз пытается избавиться от пут. Бесполезно. Его запястья и лодыжки намертво прикручены к стулу. Годы лени и порока сделали его руки дряблыми и слабыми. Жилы на его нелепых, как-то странно сложенных плечах напрягаются, а мужские сиськи дрожат.

Полагаю, под этим капюшоном сейчас его разум мечется в панике. Тонкая кожа капюшона прогибается внутрь, и, вдыхая, он, видимо, языком периодически выталкивает его наружу и пробует на вкус кожу мертвого животного, из которой он сделан. Может быть, он прищуривается, смутно различая какой-то источник света у себя под подбородком, где его лучи проникают через прорезь в маске, сделанную, чтобы он мог дышать. Теперь он явно пытается собраться с силами – вот это восхитительно, – еще больше напрягая все тело, глубоко дыша, а затем рычит:

– КАКОГО ХЕРА...

Это не первый его крик с тех пор, как он пришел в себя, но он снова слышит только свой приглушенный голос, разносящийся по огромному, похожему на холодную пещеру пространству. Он, наверное, думает о том, как он сюда попал и что так внезапно нарушило его безмятежное существование. Его верная Саманта, как он ее подвел. Но эта стерва была просто создана для разочарований, приучена, как и многие подобные ей женщины, терпеливо переносить душевную боль и тихо плакать по ночам в подушку или, может, в объятиях любовника, на людях оставаясь преданной и стойкой подругой. А их дорогие дети, Джеймс и Матильда; для них это, наверное, было тяжелее. Ну, их в жизни ждет еще много проблем. Из-за работы у него не было времени обсудить с ними эссе, заданное в колледже, и посетить матч по регби или школьную постановку; но сейчас это его заботит меньше всего. Этому уроду надо было раньше думать обо всем этом, прежде чем делать несчастными других людей. Его сестра, Мойра, адвокат – а как же она? Полагаю, ей будет тяжелее всех потерять его. Вся эта скучная домашняя жизнь, которой у него на самом деле никогда не было – коррупция и обогащение уже и без того богатых отнимали все его время – как же он, должно быть, теперь жалеет о ней. Что же стало причиной его несчастья?

Теперь моя очередь: пора вернуть его обратно – в тот мир, с которым он вроде бы покончил, если не считать визитов к сестре, чтобы повидаться с детьми.

Вот он снова затих. Я отступаю, сохраняя молчание, в угол просторного склада и опускаюсь обратно на стул. Ему, должно быть, очень холодно – он весь дрожит в сыром, промозглом воздухе. Я знаю из собственного опыта, что даже в море крайнего ужаса все еще замечаешь эти мелкие неприятности. Я бы хотел это с ним обсудить, но не хочу опускаться до злорадного наслаждения, которое палач испытывает, видя мучения жертвы. Мы тут не в игры играем. Кроме того, это только добавит еще одну ложь к тому морю обмана, которое его окружает. Не он автор этой истории, и никогда им не будет. А это не последняя глава. Это он сам в этой главе появится в последний раз.

Такие, как он, обычно сами рассказывают истории – в бизнесе, политике, СМИ.

Но не в этот раз. Повторюсь: это не его история. И он сам, не зная об этом, отказался от права быть ее автором.

И уж о ней он бы сейчас подумал в самую последнюю очередь. Даже меньше, чем я о своем личном заклятом враге, которого нам, к сожалению, удалось только изуродовать: с возрастом зверства, пережитые в детстве, кажутся еще более яркими, чем те, которые случились с нами в подростковом и взрослом возрасте, когда гормоны притупляют впечатления. Но для таких людей мы всегда останемся просто неизвестными лицами, сопутствующим ущербом, который они причиняют многочисленным душам, разрушая и обесценивая их для эгоистичного удовлетворения своих собственных сиюминутных, низменных потребностей.

Эту историю пишет точно не он.

Тут входит она – в клетчатых брюках, кроссовках и короткой куртке. Выглядит просто великолепно. Куртку она тут же снимает и остается в удобной для работы майке. Руки у нее стройные и мускулистые, волосы под плоской шапочкой аккуратно заколоты. В руке у нее сумка с инструментами, которая говорит о том, что добром дело для него не кончится. О да, мы учли ошибки, сделанные в прошлый раз. Стук пластикового уплотнителя на двери, должно быть, был слышен даже под этим душным капюшоном.

Она улыбается, тронув меня за плечо. Я встаю со стула. Мы медленно подходим к нему. Одна из досок пола скрипит. Его тело снова напрягается, когда он откидывается назад на стуле. Теперь ему слышны звуки шагов: кто-то все ближе. Думает ли он: может, их там несколько человек?

– Кто там? Кто это? – Теперь голос у него более мягкий и неуверенный.

Мы неспеша обходим его кругом. Так близко, что он, должно быть, физически ощущает наше присутствие. Даже не тепло, а какую-то ауру других людей, находящихся рядом с ним. Он чувствует какой-то запах, его ноздри саднит под маской, когда он пытается определить, что это. Может, старые книги. Он что, в библиотеке? Это ее духи. Очень редкие, парфюм называется "Мертвые писатели". Его создание якобы вдохновили такие авторы, как Хемингуэй и По. Нотки черного чая, ванили и гелиотропа действительно создают аромат, напоминающий запах старой гостиной, набитой антикварными книгами. Немногие женщины осмелились бы использовать такие духи.

Но что там женщины – у нее яйца покрепче, чем у многих мужиков, включая и его, хотя скоро он с ними расстанется.

– Что вам нужно? Послушайте, у меня есть деньги... – Его приглушенный голос становится умоляющим.

Ответом ему служит такое молчание, что кажется, от него даже воздух становится плотнее. Ему становится трудно дышать.

Но он сам во всем виноват. Опять за свое: Саманта, дети.

А все, что он когда-либо делал, – это потакал своим слабостям, оставляя их разгребать последствия. Проверял на прочность их преданность. И он ведь почти исправил свой последний косяк, почти убедил ее приехать к нему в Лондон, где снова хотел попробовать себя на более серьезном уровне, ведь появился новый шанс проявить себя.

Да, нам все о нем известно. Мы оба не привыкли полагаться на случай. Чем больше узнаешь, тем увереннее себя чувствуешь. Изучаешь их слабости и уязвимые места. Поражаешь врага его же оружием. По большому счету, это то, чего они действительно жаждут, – этой драмы, полной позора и унижения. Это самая захватывающая глава в биографии нарцисса – то, к чему они всегда стремятся, несмотря на любую чушь, которой они предпочитают обманывать сами себя.

Как он должен сейчас себя ненавидеть, презирать ту слабость, которая привела его сюда. Это наказание, постигшее его от какой-то силы, которую он не может понять – сколько ненависти к себе оно должно вызвать?

Но скоро все для него закончится. Пора.

Она резко поворачивается ко мне, в глазах внезапно вспыхивает свирепый огонь. Двигаясь с грацией дикой кошки, она хватает его трусы и резким рывком стягивает их. Он беспомощно извивается, чувствуя, как его пенис и яйца бессильно повисают между ног. По вздрагиваниям его тела и нервным всхлипам понятно, что он напуган, но, возможно, еще не потерял надежды. Хотя его дела действительно плохи, ситуация все же чем-то похожа на безобидную, хотя и потенциально унизительную шутку, которую так любят некоторые полукриминальные элементы из его круга.

Мне это чувство знакомо.

Может ли этот лепет все же перерасти в нервный смешок? Эвансы, Элесдеры, Мердо, Роддисы. Все эти партнеры по карточному клубу...

Ну, это еще можно перенести.

Но тут что-то его заставляет замереть. Может, ее запах: он говорит, что это совсем не шутка.

– Стойте, – умоляет он, его голос ломается – может, он вспоминает, как был подростком. Может, он шел домой в своей форме и наткнулся на группу парней из соседней муниципальной школы – или, как их еще называли, "обычной школоты"? А они развлекались, хлопая его по толстым рукам, танцуя вокруг него с безумным весельем и зная, что у него останутся синяки? Думаю, так и было.

Но это в далеком прошлом. Он стал совсем другим человеком. Занятия в спортзале помогли избавиться от юношеской пухлости, а с лишним весом ушел и комплекс жертвы. Конечно, с возрастом и карьерным ростом пришла лень: путешествия бизнес-классом, роскошь и комфорт, нездоровый режим дня, и он вернулся к той непривлекательной версии себя, которую мы видим сейчас. Растущая полнота, о которой свидетельствует выпуклый белый живот, мясистые, начинающие провисать щеки, и сиськи, которые были бы под стать молодой мамочке. Но это уже не имело значения. Теперь он был победителем. Мог покупать красивых женщин.

Ну да, кое-кому он насолил... Думаю, он сейчас ломает голову на тем, кому именно. Головняк с этим кадром Грэмом, то темное желание, которое он должен был удовлетворить. Та история его чуть не похоронила.

Теперь она.

Теперь я.

Точно нет: столько времени прошло, она бы не появилась сейчас.

Может, это было связано с бизнесом.

И он действительно спросил со внезапным озарением:

– Это из-за контракта "Samuels"? Вам совсем не обязательно... НЕТ!

Он вскрикивает, почувствовав прикосновение ее рук, затянутых в латексные перчатки: чувствует липкую, тонкую, как паутина, резину, и кожа его члена втягивается под ее прикосновениями.

– НЕТ!

А я играю свою роль, просто положив ему руку на плечо. Он отдергивается – уверен, он никогда не ощущал более холодного прикосновения.

Судорога ужаса так сильно пронзает его тело, что я на мгновение беспокоюсь, что путы разорвутся – такая, кажется, сила вдруг проходит через него.

Но тут без вариантов: стяжки только глубже вонзаются в его запястья и лодыжки.

Я отнимаю руку, и теперь его тело обжигает только холодный воздух. Она оценивающе, даже деликатно касается его вялого члена и яиц, но это длится всего мгновение. Остается только пустота, от которой ему еще страшнее.

Но осталось недолго. Мы два раза не повторим одну и ту же ошибку. Я снова чуть касаюсь его плеча. Ни у кого нет более леденящего, нечеловеческого, неуловимого прикосновения, чем у меня. Его член буквально на глазах сжимается еще на пару сантиметров.

Ее прикосновение наверняка теплее, но ему от этого не легче, когда она начинает обматывать вокруг его гениталий кожаный ремешок, этот ужасающий жгут, который она затягивает деревянной ручкой.

– ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО!

Он чувствует, как петля затягивается все туже.

– Прошу, не надо... – просит он тихо, вздрагивая от резкой боли. И да, тут возникает и кратковременное чувство возбуждения; он знаком с такими сексуальными играми и сам причинял боль другим, хотя в этих случаях он всегда все контролировал. Но не в этот раз. Теперь он чувствует, как ему не хватает воздуха, пот и слезы катятся по его щекам, капая на грудь из-под капюшона, а пенис разбухает от наполняющей его крови... а затем ...

... я открываю ящик, и она достает здоровенный нож...

... режет ... изящным движением, и начинает хлестать кровь. Она тянет за его член и делает рубящее движение, но этого недостаточно! Он громко визжит, как свинья на бойне... Мы не рассчитывали на такое, нож ведь был острым, как бритва, но был и запасной вариант. Отложив в сторону клинок с прямым лезвием, я достаю из сумки другой, зазубренный, и протягиваю ей. Несмотря на его крики и брызги крови, я чувствую себя слегка недовольным – отцовские ножи снова оказались недостаточными, чтобы довести план мести до конца – но это длится недолго, так как она, как сумасшедшая, водит ножом-пилой, напрягая все силы, и вот его гениталии, наконец, отрываются и остаются в ее руке. Готово!