Китайские пятнашки оказались действительно сложной головоломкой. Филипп методично двигал блоки, каждый раз будучи уверенным, что вот-вот большой квадрат удастся разместить в нужное положение, однако ничего не получалось. Он злился, расстраивался и отходил в сторону, и тогда к разгадке подключалась Аля.

Яна периодически подходила к ним, пытаясь помочь, но затем возвращалась к Мирону, которому лучше не становилось.

— Чёрт возьми! — писатель взъерошил пальцами волосы и потёр лицо. — Этот Хуаронг действительно сложная игра! Не понимаю, почему не выходит!

— Может быть, здесь есть определённая логика? Ну, как правильно двигать блоки, — предположила Аля.

— Конечно, есть, но мы не знаем, какая…

— Филипп! — крикнула Яна.

Писатель подбежал к девушке узнать, что случилось, но и без слов понял. Мирон лежал на руках Яны и еле дышал.

— Ему хуже… — тихо произнесла она.

Краевед выглядел даже не бледно, а серо. Краски ушли с его лица, губы посинели, щёки впали.

— Мирон! Вы меня слышите? — Филипп присел около Яны.

Веки мужчины дернулись, и он с трудом приоткрыл глаза.

— Яд… медленно меня… убивает, — прохрипел он, — за века он ослаб. Иначе бы я давно умер.

— Мы обязательно решим головоломку! Вы, главное, держитесь! — Смирнов собирался встать, но Мирон зацепился за рукав его куртки.

— Твоя мать…

— Что?

— Ты… должен знать, — краевед облизнул сухие потрескавшиеся губы, и Яна дала ему попить из фляги. — Мы с ней давно знакомы… Я должен был тебе сразу рассказать.

— Ясно, да. Вы знали мою маму.

— Мы познакомились… в юности.

Писатель смотрел на умирающего мужчину, очевидно желавшего перед смертью поведать какую-то историю, и надо бы его выслушать, ведь речь шла о матери Филиппа, но он не мог просто сидеть, зная, что жизнь человека зависит от того, насколько быстро удастся разгадать головоломку.

— Мирон, придержите историю! Потом, в Москве за бокальчиком, лады? — Смирнов попытался улыбнуться, сжимая рукой холодные пальцы краеведа.

— Нет. Ты должен… узнать, — мужчина, казалось, его не слышал.

— Подожди, — тихо попросила Яна, по щекам которой текли слезы, — послушай его.

Филипп наклонился ближе к краеведу.

— Я… любил твою мать, — произнес краевед, открывая чуть шире глаза.

Может, Смирнову почудилось, но во взгляде краеведа он заметил печаль. Его глаза, замутнённые действием яда, взирали на писателя теперь с грустью и… нежностью, словно Мирон видел перед собой не писателя, а его мать.

— Мы… должны были быть вместе… но она… так его боялась.

— Боялась? — переспросил Филипп. — Кого боялась?

— Не хотела… а я… оказался трусом. И бросил её.

Смирнов посмотрел на Яну, тихо плакавшую, глядя на отца.

— Мирон, я не понимаю. Что вы пытаетесь сказать?

— В Даурии… когда Соня приехала. Я не знал… не знал. Но я всё равно открыл ей… тайну о… сокровищах.

— Сокровищах?

— Она нашла перстень… я предложил вместе искать. Но он всё выяснил.

Из обрывков сказанного Филипп пытался понять суть, но в логичную цепочку рассказ краеведа не выстраивался.

— Твоя мать… уже решилась, была готова… но не успела… я опоздал.

— Мама хотела поехать с вами на поиски гробницы Чингисхана, да?

— Не гробницы… Её нет.

— Нет?! — писатель слегка отстранился от краеведа.

— Прости, но это правда, — всхлипывая, сказала Яна. — С самого начала мы искали не гробницу, а сокровищницу, — она кивнула на сундуки.

Смирнов молчал. Он подозревал о чём-то подобном, но так хотел верить в свои собственные предположения и ложь, которой его окружил Мирон.

— Я хотел… искать с тобой… как с Соней, — краевед прикрыл глаза, а затем снова открыл. — Он бы не позволил, если бы догадался…

— О ком вы говорите? Кто он? Мой отец? — Филипп всё пытался связать услышанные фразы. Неужели Мирон знал, кто убил его мать? Знал про Орден Янтарной Бездны и что отец в нём состоял?

— Нет… не отец.

— Кто тогда?

— Ты так на неё похож, — из уголков глаз краеведа скатились слёзы. — Позаботься о дочери… Яна очень тебя любит.

Писатель взглянул на девушку. Она, не отрываясь, смотрела на отца, сжимая его руку.

— Столько ошибок… и я причинил много боли… всем.

— Вам надо беречь силы, — Филипп сжал руку краеведа обеими ладонями.

— Послушай… — Мирон высвободил свою руку и вцепился в рукав писателя. — Я всё сделал… я виноват! Ничего бы не было… Джигари…

Смирнов замер. Он не ожидал услышать имя шамана, которого они с Саблиным пытались разыскать в Даурии, он, как считал следователь, организовал кражу девяти перстней в Москве и весь тот кошмар с Сорокой.

— Джигари?! Что вы о нём знаете, Мирон?

— Всё… Я — Джигари, — боль, раскаяние, страх и тоска — всё это одновременно писатель прочитал в глазах краеведа. Смирнов пытался сложить всю картину случившегося в Даурии в голове, получив недостающий фрагмент, но обстоятельства не давали ему толком сосредоточиться.

— Но… Зачем шаманство и ритуал? Зачем заставили Осипова убивать?!

— Разум… затмило желание найти сокровища, — тихо произнес краевед. — Дело всей моей… жизни. Я не мог отказаться. Не хотел сдаваться.

— Филипп! — послышался крик Али. — Иди сюда! Кажется, я поняла!

Писатель посмотрел на девушку, жестами зазывающую его в свою сторону.

Мирон закрыл глаза и затих.

— Он…

— Потерял сознание, — сказала Яна, вытирая слезы рукавом. — Иди. Возможно, мы ещё успеем. Иди.