В пути Олеар с ней почти не разговаривал, и Юории было откровенно скучно. Она выискивала глазами дядю, но чаще всего не находила: еще в первый день Олеар объяснил ей, что Даор использует отводящую взор завесу. Пытаясь привлечь его, Юория громко рассказывала Апудо истории о черном герцоге, ожидая, что он появится, прикажет ей замолчать и посмотрит своим приковывающим к земле взглядом, от которого мурашки шли по коже. Но дядя игнорировал ее попытки. И даже когда она сделала вид, что повредила руку и не может править лошадью, рядом с ней остановился лишь Олеар.

Вообще-то он был прав, и это приближавшееся понимание наполняло ее отчаянием и ненавистью. Иллюзия, что она может привлечь дядин взор, и раньше была слабой, хоть и живучей, но Юория могла льстить себе мыслью, что он просто не провел с ней достаточно времени. Сейчас же, столкнувшись с его полным равнодушием, Юория почти верила в слова Олеара. Пока дядя не потеряет интерес к девчонке, так не похожей на Юорию, завлекать его бесполезно. Ей нравилось думать, что любовницы дяди были одноразовыми игрушками и что он бросал их, не раздумывая, после чего женщины таинственно умирали. Алану, дочку предательницы, ждала такая же судьба. И тогда…

«Тогда что? — неожиданно спорила она с собой. — Тогда, думаешь, что-то поменяется?»

Вестер был не так плох. Он обладал силой и влиянием, и, когда брал ее почти что против воли, не обращая внимания на то, как она извивается под ним изо всех сил, и даже наслаждаясь этим, получалось восхитительно. Юории нравилось его рычание, нравилась стальная хватка сильных пальцев и даже такое не похожее на дядино лицо. Да, ее воспоминания были окрашены флером подчинения, этим металлическим ободом, путающим мысли. И все же Вестер был хорош. Она почти жалела, что больше не могла видеть его.

Олеар же оказался другим. Что-то в нем было от дяди, с которым он провел столько времени. Юории казалось, что она видит знакомую родную мимику, что слышит любимые фразы. Надлома, свойственной Вестеру трагичности в речах Олеара не было и в помине. Он смотрел на Юорию, как ягуар смотрит на добычу, и в его довольной усмешке она видела уверенность, что черная роза в конце концов опустится перед ним на колени. Он не скрывал своей симпатии, но и был строг: всегда обрывал Юорию, когда она говорила о дочке предательницы или о герцоге, все время следил за ее действиями. В первую ночь, идя к походной купальне, Юория споткнулась — и заговор Олеара поддержал ее под спину, а затем стек по пояснице вниз, между ягодиц, мазнув по промежности. Это выбило из привыкшей, казалось, ко всему женщины дух.

«Просто ты никогда не была с настоящим шепчущим, — сказал ей Олеар позже. — Даже забавно, как мало ты об этом знаешь».

Сказать, что ощущение не зацепило ее, Юория не могла. Вестер, хоть и умел шептать, никогда не делал этого в постели. Постепенно Олеар, горячий, как магма, но неизменно останавливающийся на самом интересном, стал занимать мысли Юории куда больше.

На привалах она пыталась сесть к нему ближе, коснуться его пальцев, забирая у него флягу с водой, прислониться, положить голову на плечо. Олеар поддерживал ее стремление, доводя эти прикосновения до ласки. Он часто гладил бедра Юории, притягивал к себе за талию, а пальцы скользили по ребрам, выше…

Олеар мало говорил, и все же к нему можно было прийти с любым вопросом. Когда Юория нервничала или боялась, она обращалась к своему надзирателю — и он успокаивал ее, объясняя или заостряя ее внимание на том, чего она не видела раньше.

Юория как-то спросила у Апудо, любовь ли это. Она доверяла бывшей рабыне все.

«Я не думаю такое, — ответила Апудо, чуть помедлив. — Он знать Юорию плохо. Я думаю, хозяин Вестер сильно любил».

Но что могла знать об Олеаре Апудо?

Юории не спалось.

Справедливости ради Олеар по части создания достойных условий оказался способным куда более, чем она ожидала. Всего за полчаса он не только воздвиг плотный шатер, но и сотворил мягкую воздушно-огненную постель, в прозрачной глубине которой мерцали жилки искр, и наполнил воздух теплом и ароматом роз. Созданное им одеяло — нежнейшее, легчайшее, теплое — укрывало Юорию до самого подбородка, и она украдкой терлась о магический шелк щеками, замирая от удовольствия.

Юории казалось, что, стоит ей отбросить одеяло, Олеар накинется на нее, как голодный зверь. Тело жаждало его уверенных прикосновений все больше. Огонь, сверкавший в глазах Олеара, когда он беззастенчиво ласкал ее стройное тело, был таким жарким, Юория почти жалела, что отказала ему в начале пути. Теперь же сдаться так просто она не могла: Олеар, влюбленный в нее, повел себя тогда необычно, когда Юория велела ему, как и всем до него, встать перед ней на колени и доказать свое умение ублажать, он лишь рассмеялся.

«Гордая черная роза, восхитительно! Я лучше подожду, пока на колени решишь опуститься ты».

Тогда она ударила его по лицу, а Олеар схватил ее за руку и сжал пальцы до приятной боли, а затем провел языком по ладони, от запястья и до кончика среднего пальца. Это была наглая, хозяйская ласка, заставившая сердце забиться чаще. Юория и раньше видела, как Олеар ее хочет, но теперь от присутствия черной розы он больше не терялся, даже наоборот, становился увереннее и увереннее.

И вместе с его возрастающей уверенностью Юория теряла контроль.

— Олеар, — решила она нарушить тишину. Тот, конечно же, не спал: он никогда не засыпал прежде нее. — Ты любишь меня?

Она старалась, чтобы ее голос звучал гордо. Бросила вызов. Юория почти была уверена в ответе.

Олеар сидел на соседней кровати, скрестив мускулистые ноги, и читал. Услышав ее вопрос, он с громким хлопком закрыл книгу и повернулся к Юории, сверкнув зубами — такими белыми на смуглом лице. Улыбка, которой Олеар сопроводил свой ответ, возмутила Юорию чуть ли не больше, чем наглые слова.

— А тебя вообще кто-нибудь любит, черная роза?

Юория вскочила на кровати.

— Любовь — для слабаков и сентиментальных слепцов! Меня боятся, меня жаждут и обожают! Я…

— Ну так и не будь слабой и слепой, — протянул Олеар. — Куда тебе моя любовь? Жажды же достаточно. Ее я от тебя не скрываю. С обожанием ты себе льстишь. А боятся тебя только потому, что боятся твоего дядю. Или одной похоти мало, чтобы чувствовать себя нужной?

— Я нужна, — скорее себе, чем Олеару, ответила Юория. — Вестер любил меня.

— Вы надели на него браслет подчинения, — заметил Олеар. Юории все время казалось, что он пересядет на ее кровать и она почувствует жар его крепкого тела, но Олеар оставался на месте. — Любой бы выглядел влюбленным.

— Он любил меня так сильно, что надел его, — вспомнила Юория. Раньше эти воспоминания раздражали ее, но сейчас сердце почему-то кольнуло. — И когда я была в Пар-ооле, он продолжал меня любить.

— То есть продолжал с тобой спать, используя тебя для своего удовлетворения так же, как и ты его раньше? — иронично приподнял брови Олеар. — Юория, это не любовь. Он хотел отыграться.

— Откуда тебе знать?

— Ниоткуда, — пожал плечами Олеар и снова распахнул книгу, будто теряя интерес.

— Он проводил со мной время, — добавила Юория. — Следил, чтобы у меня была моя любимая еда. Он хотел, чтобы мне было хорошо.

— Как скажешь, — поднял глаза Олеар. — Ты завела этот разговор, чтобы вызвать мою ревность, предположив, будто я люблю тебя, признаюсь в этом и буду делать все, что скажешь? Ты считаешь любовь властью. Ты все считаешь властью или ее потерей.

— Не для этого, — ответила Юория, почему-то пряча взгляд. — Но можно подумать, ты относишься к любви иначе. Сказка для простаков и развлечение для господ. Если человек думает, что любит, на него проще повлиять и его проще подчинить, его можно сломить, если отобрать объект одержимости.

— Это так, — кивнул Олеар. — Ты ждешь от меня этого?

— Нет, — отвернулась Юория. Сомнение в том, что ее можно любить, никак не давало ей покоя. — Меня любили многие черноторговцы, они вырезали ради моей благосклонности целые селения. Один возвел мою статую в своей родной деревне.

— Во-первых, ты никогда не узнаешь, что было им нужно: твоя благосклонность или благосклонность Даора Кариона. Во-вторых, их действия были тебе полезны или приятны?

— Не слишком полезны, — призналась Юория. — Но все же они сильно меня хотели.

— Они тебя не знали, поэтому поступали так шаблонно. Если они тебя не знали, о какой любви может идти речь?

Удивительно, что он повторил мысль Апудо.

— Ты хочешь, чтобы я признала, что меня никто никогда не любил? — поджала губы Юория. — Однажды сватавшийся ко мне синий маркиз подарил два сундука с золотом и сапфирами и две тысячи лилий. Вазы с ними заполнили двор Скального замка так, что не было видно плит.

— Он надеялся породниться с семьей Карион. И подарил цветы, которые ты терпеть не можешь, — рассмеялся Олеар. — Ты ведь любишь розы. Чем больше рассказываешь, тем дальше твои рассказы от любви.

Это задело Юорию, и она замолчала. И правда, все это казалось глупым. Существовала ли вообще любовь? А если существовала, то что было с ней, Юорией Карион, не так?

— Апудо любит меня, — тихо сказала она вдруг. — По-другому, не как мужчина, но все же любит. Она заботится обо мне, не осталась в Приюте, рискнула всем. И она пыталась защитить меня от дяди.

— Поэтому ты к ней так привязана?

— Вряд ли ты поймешь.

— А ты попробуй мне рассказать, — предложил Олеар. В его голосе не было ни язвительности, ни смеха, и Юория ответила:

— Она потянулась ко мне не из страха, понимаешь? Я относилась к ней плохо, но для нее это отношение было хорошим. Прежний хозяин бил и резал ее, чтобы преподать ей уроки и научить смирению. Когда ее смотрела целительница Приюта, Апудо была иссечена с головы до ног и наполовину слепа. В Пар-ооле она тянулась ко мне, и я… я стала вести себя иначе. Сложно объяснить. Мне не хотелось, чтобы она страдала. И нравилось, что ей нравится служить мне — не из похоти и не из страха. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Олеар. — Хотя, признаюсь, ты сильно меня удивила. Это было, когда ты уже носила пояс подчинения?

— Нет, раньше.

— И вы с ней общаетесь?

— Да. Она меня слышит. Апудо видела меня не всесильной черной леди, а, по сути, рабыней и все равно хотела мне служить. Она не боится меня, не знает, как силен дядя. Поэтому, когда я ее спрашиваю о чем-то, отвечает честно. И я недавно поняла, что такого честного разговора у меня не было ни с кем. — Голос Юории дрогнул, и вдруг к глазам подобрались слезы. — Я рассуждаю жалко. Забудь.

— Это не жалко, — тихо ответил ей Олеар. — Я думал, тебя изменил артефакт.

— Я не изменилась. Знаю, дядя говорит, что я иначе реагирую, но сама не ощущаю этого.

— Изменилась, хоть и стараешься делать вид, что это не так. Я плохо знал тебя, сейчас узнаю лучше. Вряд ли я смогу относиться к тебе так, как… — Он запнулся. — Как относятся любящие мужчины к своим женщинам. Ты хотела ответа на вопрос: нет, я не люблю тебя. Сейчас, однако, понимаю, что это в твоих глазах большая потеря.

— Мне не нужно от тебя любви! Ни от кого не нужно!

Юория повернулась к Олеару спиной и снова натянула на себя одеяло. Сквозь предательские слезы она смотрела на размывавшиеся искорки в глубине кровати, еле удерживая дыхание, боясь, что Олеар подойдет, чтобы заглянуть ей в лицо.

Но он так и не подошел.

***

С утра пошел снег. Он падал медленно, кружась, укутывая замерзшую грязь. Глазам было почти больно смотреть в заснеженную даль: белые просторы, белые деревья и кусты, белый от крупных хлопьев воздух и светло-серое небо. Лошади послушно шагали, покрываясь этим холодным одеялом, взрывали рыхлый снег копытами и иногда скользили на спрятанном под пологом льду.

Они приближались к границе с Черными землями и к вечеру должны были оказаться на знакомой дороге, по которой можно было пройти без страха: пар-оольцы не сунулись бы на защищенные южные территории. Это радовало: бескрайние просторы Серебряного моря, по берегу которого теперь шел отряд, давно надоели глазу. Узкая тропинка почти не виляла, просто тянулась и тянулась прямо. Это было совсем не похоже на привычную дорогу: лошади шли друг за другом, не отступая и шага в сторону, аккуратно ступая между жесткими колючими кустами, в которые не сунулись бы ни человек, ни животное. Слева колючие кусты иногда сменял плотный и высокий кедровник, тоже укутанный снегом и похожий на ватные облака, а справа, за терновником, изредка встречались островки изломанных камышей.

Юория теперь сидела в седле по-мужски, боясь упустить лошадь: стоило той споткнуться и обрезаться острыми шипами, могла и понести. Под юбку все равно пришлось надеть брюки, чтобы не замерзнуть, да и сапоги ложились в стремя удобно. Чтобы не слушать, как плачет Сильвиа, Юория отстала от нее, и теперь перед глазами качалась только взрытая копытами тропа. Олеар ехал где-то далеко впереди, на редких поворотах Юория иногда видела его коренастую фигуру. Она подозревала, что он разговаривал с дядей, и ее сердце сжималось от пустоты.

Девчонка тоже ехала впереди, недалеко от Олеара, а между ними как раз оставалось место для крупного жеребца…

Всхлипы Сильвии и ее тонкий надрывный голос, которым она обращалась к сыну, раздражали Юорию, и только это, казалось, не давало ей заснуть. Она отряхивала гриву своей тонкой в кости вороной кобылы и скорее по привычке касалась ее крупа стеком, на что уже привыкшая ко всему Ольва почти не обращала внимания.

Было сонно и уныло, будто кто-то залез к ней в душу и выпотрошил оттуда что-то важное.

Апудо, прикованная к лошади, в свою очередь прикованной поводом к седлу Юории, вела себя иначе. Когда Юория оборачивалась, то видела, как рабыня размахивала руками, ловя снежинки. В глазах ее при этом плескался абсолютно детский восторг. Иногда она начинала мурлыкать себе под нос какую-то пар-оольскую мелодию.

— Аккуратнее, свалишься, — бросила ей Юория.

— Хорошо, — согласилась Апудо, берясь одной рукой за переднюю луку седла. — Это первый снег жизни. Очень красивый. Дом?

— Мы пока не в Черных землях, — отозвалась Юория. — Привал будет там. Это пока не дом.

— Пар-оол без снега. Нравится, — широко улыбнулась Апудо. Теперь, когда шрамов на лице не было, глаза стали одинаковыми, а в зубах не виднелось промежутков, улыбка больше не искривляла ее лицо еще одной раной.

— Вчера мы говорили с Олеаром, — вдруг сказала Юория. — И я поняла, что ты — единственное существо, к которому я привязана и которому есть до меня дело. Это… — Она прочистила горло. — Оказалось, что не так уж мало значит для меня.

Апудо можно было говорить что угодно. Апудо не посмеялась бы. И сейчас рабыня ответила со всей серьезностью, как всегда с трудом подбирая слова:

— Хозяйка Юория добрая. Апудо благодарна. Рада, что привязана. Апудо не предаст.

Юория уже поворачивалась, когда услышала смешок. Возмущенная, она нашла глазами за спиной Апудо Сфатиона Теренера. Его темно-рыжие косы и бурый кожаный колет, поверх которых был накинут укутанный заговором плащ с капюшоном, в снегу смотрелись как кровь. Лицо его искажало презрение.

— Вы смеетесь надо мной? — крикнула ему Юория.

Сфатион не ответил, лишь кивнул, глядя ей в глаза и скалясь. Его взгляд был мало осмысленным и скорее безразличным, так не смотрят на врагов, но почему-то Юории в голову пришла паническая мысль, что он может узнать, кто убил его сыновей, и тогда у нее, Юории, будут большие проблемы. Но ведь никто не стал бы ему рассказывать! Ни Олеар, ни дядя… Девчонку Теренер ненавидел, а значит, вряд ли обратился бы к ней со светским разговором. Почему она не подумала об этом раньше?

Внутри заныло чувство тревоги. И Олеар был далеко.

Юория пришпорила лошадь и очень скоро нагнала Сильвиа. Так было спокойнее. Юория то и дело оборачивалась, — Сфатион больше не смотрел на нее, о чем-то беседуя со следовавшей за ним Теа.