На этот раз все было по-другому. В легких была сухая боль, в костях — ломота, а в животе — такой огонь, что хотелось свернуться калачиком и мяукать, как котенок. Во рту у меня был такой привкус, словно в нем поселились мыши, и когда я сделал глубокий вдох, в моей груди заскрежетали деревянные ножи.

Я сделал мысленную пометку высказать Маккензи кое-что о его любимом аквариуме с контролируемой средой обитания — как только выберусь из него. Я покосился на панель управления: давление воздуха, температура, влажность, уровень кислорода, уровень сахара в крови, пульс и дыхание — все в порядке. Это было уже что-то. Я щелкнул клавишей интеркома и сказал:

— Хорошо, Маккензи, давай рассказывай. У нас проблемы…

Мне пришлось остановиться, чтобы откашляться. От напряжения у меня застучало в висках.

— Как же долго вы, птички, выполняете этот проклятый тест? — прокричал я. — Я чувствую себя паршиво. Что тут происходит?

Никто не отвечает.

Предполагалось, что это будет заключительная серия тестов. Не могли же они все пойти пить кофе. В оборудовании было больше "жучков", чем в двухдолларовом гостиничном номере. Я нажал на рычаг аварийного отключения. Маккензи это не понравилось бы, но к черту все! Судя по тому, как я себя чувствовал, на этот раз я пробыл в камере довольно долго — может быть, неделю или две. И я говорил Джинни, что это займет самое большее три дня. Маккензи был отличным техником, но человеческих эмоций у него было не больше, чем у продавца подержанных автомобилей. На этот раз я бы ему это высказал.

Защелкали реле, оборудование отреагировало, крышка резервуара отодвинулась. Я сел и развел ноги в стороны, внезапно вздрогнув.

В испытательной камере было холодно. Я оглядел унылые серые стены, шкафы для записи данных, деревянный стол, за которым Мак часами перезапускал тестовые профили.

Это было забавно. Катушки с пленкой были пусты, а красная подсветка на приборах не горела. Я встал, чувствуя головокружение. Где был Мак? Где были Бэннер, Дэй и Мэллон?

— Эй! — позвал я. У меня даже не получилось четкого эха. Должно быть, кто-то нажал на кнопку, чтобы запустить цикл моего восстановления; и где они теперь прячутся? Я сделал шаг, споткнулся о тянущиеся за мной кабели. Я отстегнул и снял ремни безопасности. От этого усилия у меня перехватило дыхание. Я открыл один из стенных шкафчиков, скафандр Бэннера безвольно висел на вешалке рядом с какими-то тряпками, видимо бывшими когда-то одеждой. Я осмотрел еще три шкафчика. Моя одежда исчезла — даже халат. А еще мне не хватало обычной миски горячего супа, глумливых ухмылок технарей и даже кислой физиономии Мака. Здесь было холодно, тихо и пусто — больше похоже на морг, чем на исследовательский центр высшего уровня.

Мне это не понравилось. Что, черт возьми, происходит?

В последнем шкафчике лежал защитный костюм. Я надел его, установил температуру, открыл дверь и вышел в коридор. Света не было, если не считать тусклого свечения аварийных маршрутных указателей. В воздухе стоял слабый неприятный запах.

Я услышал сухой шорох, заметил мимолетное движение. Крыса размером с рыжую белку села на задние лапы и посмотрела на меня так, словно я был чем-то съедобным. Я сделал угрожающее движение ногой, и она убежала, но не очень далеко.

Мое сердце забилось немного сильнее. Так бывает, когда начинаешь понимать, что что-то не так — очень не так.

Поднявшись наверх, в административную секцию, я покричал еще раз. Здесь эхо было чуть лучше. Я прошел по коридору, заваленному бумагами, мимо открытых дверей тихих комнат. В кабинете директора посреди ковра стояла почерневшая мусорная корзина. Воздухозаборник кондиционера над столом был покрыт слоем пыли толщиной почти в дюйм. Кричать снова было бесполезно.

В помещении было пусто, как в разграбленной могиле, если не считать крыс.

В конце коридора была открыта внутренняя дверь охраны. Я прошел через нее и обо что-то споткнулся. В слабом свете мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это было.

Он был MP[1], в стальной каске и ботинках. От него не осталось ничего, кроме раскрошенных костей и нескольких кусочков кожи и металла. Рядом лежал револьвер 38-38-огокалибра. Я поднял его, проверил барабан и сунул в набедренный карман костюма. По какой-то причине это заставило меня почувствовать себя немного лучше.

Я прошел по коридору В и обнаружил, что дверь лифта запечатана. Неподалеку была аварийная лестница. Я направился к ней и начал двухсотфутовый подъем на поверхность.

Тяжелые стальные двери туннеля были выбиты взрывом.

Я перешагнул через обугленный проем и посмотрел на низкое серое небо, раскаленное докрасна на западе. В пятидесяти ярдах от меня грудой ржавой стали лежал резервуар для воды емкостью тысяч в пять галлонов. Что же случилось? Саботаж, война, революция или несчастный случай? И где вообще все?

Я немного отдохнул, затем направился через невинно выглядящие поля на запад, Они были усеяны фиктивными зданиями, которые должны были придать этой территории с воздуха вид обычных сельскохозяйственных угодий с амбарами, сараями и заборами. За пределами угодий город казался нетронутым: тут и там мерцали огни, поднимались клубы дыма. Я взобрался на груду щебня, чтобы лучше видеть.

Что бы здесь ни случилось, по крайней мере, с Джинни все должно быть в порядке — с Джинни и Тимом. Джинни бы с ума сошла от беспокойства, через… сколько времени? Месяц?

А может, и больше. От того солдата мало что осталось…

Я повернулся, чтобы посмотреть на юг, и почувствовал пустоту в груди. Четыре половинки крышек двух шахт были открыты; гигантские ракеты “Колосс” ударили в ответ — по чему-то. Я подтянул себя на фут или два выше, чтобы взглянуть на Главный Участок. В сумерках земля казалась гладкой и нетронутой на том месте, где лежал наготове в своем подземном убежище “Прометей”. Может быть, там, внизу, он был в целости и сохранности. Он был создан для того, чтобы выдерживать нагрузки, связанные с прямым запуском на внесолнечную орбиту; если повезет, несколько попаданий не повредили бы его.

Мои руки уже болели от напряжения. Я спустился вниз и сел на землю, чтобы перевести дух, наблюдая, как холодный ветер шевелит сухие стебли сухого кустарника вокруг упавшего резервуара.

Джинни должно быть одна дома, напугана, возможно, даже в серьезной беде. Невозможно сказать, насколько сильно разрушены муниципальные службы. Но прежде чем отправиться туда, я должен был быстро проверить корабль. "Прометей" был мечтой, которой я — и многие другие — жил в течение трех лет. Я должен был был убедиться.

Я направился к бункеру, в котором находилось начало туннеля, маловероятно, но там могла быть машина.

Почти стемнело и идти было трудно; бетонные плиты под дерном были выворочены и наклонены. От чего-то по земле пробежала рябь, как от камня, брошенного в пруд.

Я услышал звук и замер как вкопанный. Из-за обесцвеченных стен блокгауза, в сотне ярдов от меня, послышался лязг и грохот. Взвыл ржавый металл; затем в поле зрения появилось нечто размером с выброшенный на берег сухогруз.

Два тускло-красных луча, светящихся в верхней части высокого силуэта, качнулись, вспыхнули малиновым и остановились на мне. Оглушительно взвыла сирена — ууууу! ууууу! УУУУУ!

Это была беспилотная боевая единица “Боло Марк II”, несущая автоматическую караульную службу, и ее системы обнаружения нарушителей следили за мной.

Боло резко развернулся; снова раздалось “ууууу! ууууу!”; робот-сторожевой пес поднял тревогу.

Я почувствовал, как у меня на лбу выступил пот. Стоять перед Боло Марк II без электронного пропуска было равносильно тому, чтобы оказаться запертым в одной комнате с разъяренным динозавром. Я посмотрел в сторону Основного Блокпоста: слишком далеко. То же самое касалось и ограждения по периметру. Лучше всего было вернуться ко входу в туннель. Я повернулся, чтобы броситься к нему, зацепился ногой за плиту и тяжело рухнул вниз.

Я поднялся, в голове у меня звенело, во рту ощущался привкус крови. Казалось, что выщербленный тротуар качается подо мной. Боло быстро приближался. Бежать было бесполезно. Мне нужна была идея получше.

Я распластался на земле и переключил управление костюмом на максимальную теплоизоляцию.

Серебристая поверхность стала тускло-черной. Двухфутовый клочок рваной бумаги трепетал на выступающем из бетона краю; я потянулся к нему, оторвал, затем, пошарив в кармане, достал спичку и поджег его. Когда бумага разгорелась как следует, я отбросил клочок подальше. Он отлетел на несколько футов и застрял в зарослях травы.

— Продолжай двигаться, черт бы тебя побрал! — прошептал я. Ругательство подействовало. Порывистый ветер развернул бумагу. Я прополз несколько футов и вжался в неглубокое углубление за плитой. Боло приближался; разболтавшаяся гусеница с ритмичным стуком шлепала по земле. Горящая бумага была уже в пятидесяти футах, мерцая оранжевым светом в густых сумерках.

В двадцати ярдах, возвышаясь, как пагода, Боло остановился, загрохотал и повернул свою покрытую прожилками ржавчины башню, ища источник излучения, который впервые заметил его IR[2]. Горящая бумага привлекла его электронное внимание. Башня качнулась, затем развернулась обратно. Оно озадачено. Оно снова взвизгнуло, затем приняло решение.

Орудийные порты распахнулись. В цель попал залп противопехотных пуль; клочок бумаги исчез в облаке взметнувшейся грязи.

Я прижался к земле, как золотая скань обтягивает бедро певицы, и ждал; ничего не происходило. Боло сидел на месте, тихо урча сам себе. Затем я услышал другой звук, перекрывающий шум работающего на холостом ходу двигателя, отдаленный гул, похожий на полет бомбардировщиков на низкой высоте. Я приподнял голову на полдюйма и взглянул. За полем двигались огни — спаренные лучи автоколонны, приближающейся из города.

Боло зашевелился, тяжело двинулся вперед, пока не оказался на расстоянии не более двадцати футов от меня. Я увидел, как высоко на бронированном фасаде открылись оружейные порты — те, в которых размещались тяжелые пулеметы “бесконечные повторители”. В поле зрения на мгновение появились тонкие черные дула, затем опустились и зафиксировались.

Они нацелились на встречные машины, которые теперь рассыпались в беспорядочную шеренгу под клубящимся слоем пыли. Сторожевой пес готовился защищать свою территорию — и я оказался в центре событий. С другого конца поля ударил бело-голубой луч прожектора, отразившись от чешуйчатой обшивки Боло. Я услышал, как внутри боевой машины-монстра щелкнули реле, и приготовился к грохоту ее батареи…

Раздался сухой скрежет.

Орудия разрядились, лязгая впустую. За оградой луч прожектора еще мгновение светил на Боло, затем переместился на пандус, назад, снова вперед, снова назад, словно ища что-то.…

Боло снова выстрелил из своих пустых орудий. Его красные ИК-лучи снова охватили сцену; затем щелкнули реле, бессильные орудия убрались назад, крышки орудийных портов закрылись.

Удовлетворенный, Боло развернулся и двинулся прочь, оставляя за собой вонь озона и эфира, сломанная гусеница стучала, как калека по лестнице.

Я подождал, пока он не скрылся во мраке в двухстах ярдах от меня, затем осторожно повернул регулятор скафандра, чтобы выпустить тепло. При полной изоляции человек мог свариться в собственном соку меньше чем за полчаса.

Прожектор уже погас. Я встал на четвереньки и направился к ограждению периметра. Схемы Боло были настроены не так хорошо, как следовало бы, и он позволил мне пройти.

В ярком свете и пыли за ржавой ажурной сеткой, которая когда-то была сетчатым забором, двигались какие-то люди. Они были вооружены и стояли тесными группками, глядя в сторону блокгауза.

Я подошел ближе, стараясь не высовываться и избегать желтоватых полос света, отбрасываемого фарами припаркованных транспортных средств — полугусеничных автомобилей, бронемашин, нескольких легких танков с экипажами.

Во взгляде этой толпы не было ничего такого, что заставило бы меня вскочить и поприветствовать их. Они были одеты в зеленую униформу, и половина из них щеголяла бородами. Что за чертовщина: Кастро высадил войска?

Я свернул направо, подальше от больших главных ворот, которые день и ночь охранялись охранниками с автоматами. Теперь они свисали на одной петле с поцарапанного бетонного столба, под кучкой мертвых датчиков[3] в проржавевших скобах. Большая табличка с надписью “АЭРОКОСМИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ГЛЕННА — ТОЛЬКО УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ПЕРСОНАЛ”, лежала лицом вниз в кустах высотой по пояс.

Подъезжало все больше машин. Слышно было много криков и разговоров; сформировалась группа людей и направилась в мою сторону, держась по ту сторону упавшего забора.

Теперь я был вне яркого света фар. Я рискнул броситься наутек, перелез через провисшую проволоку и пересек покрытую выбоинами дорогу, прежде чем они добрались до меня. Я присел в канаве и наблюдал, как патруль высаживает людей парами с интервалом в пятьдесят ярдов.

Еще пять минут, и они бы перехватили меня — вместе с тем, за кем или чем они охотились. Я пробирался обратно через пустырь и обнаружил полосу низкорослого кустарника, окаймленную косматыми деревьями, под которыми то тут, то там виднелись участки потрескавшегося тротуара.

Теперь кое-что начало проясняться: не было никакого человека, который нажал на кнопку, чтобы вывести меня из стазиса и встретить меня, потому что никто не нажимал на нее. Автоматика, сработавшая из-за какой-то неисправности, инициировала цикл восстановления.

Автономный энергоблок системы был спроектирован таким образом, чтобы поддерживать минимальные жизненные функции члена экипажа звездолета неопределенно долгое время при пониженной температуре тела и скорости метаболизма. Пока не было никакой возможности точно определить, как долго я пробыл в резервуаре. Судя по состоянию забора и дорог, прошло больше нескольких недель или даже месяцев.

Прошел год… или больше? Я подумал о Джинни и мальчике, которые ждали меня дома, думая, что их старик, вероятно, мертв. Я и раньше пренебрегал ими из-за своей работы, но не так, как сейчас…

Наш дом находился в шести милях от базы, в предгорьях на другом конце города. По моим ощущениям, это будет долгая прогулка, но я должен был добраться туда.