Рабочий день Баринов начинал с чтения справки о последних письмах. Пусть не в обвальных количествах, но они продолжали приходить — до двух десятков ежедневно.

Однако утро нарушил Марат Акимушкин, в половине девятого он уже сидел в приемной с тонкой кожаной папкой на коленях.

— Письмо? — только и спросил Баринов. И сделал знак пройти в кабинет.

— Письмо, — Марат достал из папки конверт с подколотым двойным листочком из школьной тетрадки в клеточку, исписанный крупным, явно мужским почерком.

— И что там? — сердце невольно дало сбой, перепрыгнув через удар. Марат просто так не пришел бы. — Откуда? Кто?

— Деревня Лисички, двести километров от Сызрани, колхоз «Заветы Ильича». Механизатор Платон Матвеевич Сивохо. Взглядом двигает, вернее, валяет спичечные коробки.

— Сны видит?

Акимушкин качнул головой, протянул через стол письмо.

— Пишет только о спичках.

Почерк разборчивый, твердый, явно не восьмилетка за плечами. Изложено складно, лаконично и грамотно. Любопытна приписка: «Жена против письма в газету, но сын настаивает. Говорит, иначе сам напишет. Если уже написал, то верьте мне, а не ему».

Баринов перечитал письмо, внимательно и не торопясь.

— Та-ак... Интересно, дата стоит — седьмое сентября, а сегодня-то уже двадцать шестое...

— Или долго думал, или почта далеко, — предположил Акимушкин. — По штемпелю отправлено четыре дня назад.

— А тебе не кажется, что на конверте другой почерк? Очень похож, но — другой... Ладно, на месте выясним. Какие предложения?

— Три места в купейном на завтрашнее утро я заказал, гостиницу тоже. Сейчас в райотделе мне разыскивают местного участкового. Аппаратура наготове, с собой беру Сашу Блохина.

Баринов кивнул, соглашаясь... За три месяца они неплохо сработались.

— Ну и отлично. А я, значит, звоню в обком, договариваюсь о транспорте.

К просьбе Баринова отнеслись творчески, не формально. Выделили «УАЗ» — «на сколько потребуется, Павел Филиппович!» — и водителя подобрали подходящего, родом из соответствующего района — «он там каждую собаку знает!»...

Хуже оказалось другое — как проинформировал Акимушкина участковый, Платон Сивохо погиб две недели тому назад.

«Нет, нет, никакого криминала, обыкновенный несчастный случай. Полез чинить кормораздатчик, и шарахнуло током. Напряжение там триста восемьдесят, да еще сыро! «Скорая» приехала, а он уже готов... Нет, был бы пьяный — ничего бы не стряслось, без врачей бы оклемался... Да он вообще не пьет!.. Ну да, жена и сын. Жена здоровьем слабовата, дома по хозяйству, сын — скотник, там же, на МТФ...»

...До райцентра вел вполне приличный асфальт, дальше свернули на щебенчатый грейдер. Дождь, зарядивший три дня назад, перестал, но все равно было холодно, сыро и сумрачно.

Водитель свернул с грейдера и, не углубляясь в улицу, остановил машину на зеленой полянке.

— Все, товарищи, дальше не проеду. Уж извините, дальше пешком.

Баринов вышел из машины, огляделся.

— Ну, и куда нам?

Водитель стал рядом, указал рукой.

— А вот по этому проулочку, по-над забором, по-над забором, по траве, — он задумчиво поглядел на туфли Баринова, на свои сапоги, вздохнул. — Значит, по-над забором... А курс держите во-он на ту сосну. Около нее и ворота тетки Фроси. Под сосной там лавочка резная такая, Платон делал — сразу увидите...

— А может, вы нас проводите? — спросил за спиной Акимушкин. Выйдя из машины, он уже успел ступить на краешек раскисшей, развороченной гусеницами колеи, и теперь безуспешно ерзал ботинком по высокому, ломкому бурьяну.

Водитель впереди выбирал дорогу, Акимушкин и Блохин с объемистой сумкой, чертыхаясь, старались попасть след в след. Баринов держался за ними.

— Как они ходят-то вообще, по этой грязюке?

— А куда им ходить? — отозвался водитель на этот, скорее риторический, вопрос. — Только в сельпо — по средам, когда хлеб привозят. На утреннюю и на вечернюю дойку — на тракторе возят. В воскресенье на базар в райцентр — тоже организованно, на тракторе. Иногда полная тележка набьется. А грязюка-то еще на месяц, как минимум. Пока не подмерзнет.

— Значит, хозяйка точно дома?

— Дома, дома, — заверил водитель, не оборачиваясь. — Или со скотиной, или на огороде...

Во двор попали без труда — собаки не было, калитка на простой щеколде.

«Похоже, мужик был обстоятельный», — подумал Баринов, оглядывая мощный забор, добротный дом, крепкие сараи и другие подсобные строения. И двор соответствующий — прибран, ухожен. В левой части за высокой металлической сеткой бродят куры, справа, в дальнем углу, у самого забора стоит, скособочившись, «Беларусь» без капота, двигателя и передних колес — видимо, в процессе ремонта.

На зов водителя хозяйка появилась из огорода, начинавшегося за легким штакетником в глубине двора. Маленькая худенькая женщина в глухой мешковатой кофте, длинной подоткнутой юбке неопределенных расцветок, вокруг головы — черной лентой платок в знак траура. Она аккуратно прикрыла калитку, поставила ведро с пожухлыми, кривоватыми желто-зелеными огурцами и поспешила к ним, вопросительно и тревожно переводя глаза с Баринова на Акимушкина и обратно. На Блохина и водителя она внимания не обращала.

— Здравствуйте, Ефросинья Карловна, — Баринов склонил голову в приветствии. — Мы знаем о вашем горе, сочувствуем и соболезнуем.

Он выдержал паузу, но хозяйка ничего не ответила. Она только кивнула, уголком воротничка кофты промокнула сухие глаза, и снова с вопросом и тревогой посмотрела на Баринова.

— Вы извините нас, пожалуйста, понимаю, визит совершенно не вовремя, однако... Платон Матвеевич незадолго до... гм-м... несчастного случая написал письмо в редакцию газеты, мы заинтересовались и приехали расспросить его кое о чем. Но раз так случилось, решили поговорить с вами. Разрешите представиться...

Баринов назвал себя, перечислив все свои научные звания, представил Акимушкина, Блохина, водителя.

— Это что ж, из-за его фокусов с самой Москвы приехали? — негромко сказала женщина, усмехнулась краешком рта. — Ну ладно, идемте в горницу.

Рассказывала Ефросинья Карловна охотно, хотя и немногословно, магнитофона не смущалась. Вернее, не рассказывала, а отвечала на вопросы, заявив в самом начале — вы, мол, люди ученые, а что вам надо про Платошу знать, мне неведомо, так что спрашивайте, а я, если знаю, скажу. А уж чего не знаю, так не обессудьте...

Дело привычное. В принципе, большинство из «клиентов» вели себя похоже. Так и говорили: спрашивайте, мол, потому как, что именно вам узнать хочется, мне и невдомек.

Сначала Баринов задавал общие, достаточно расплывчатые вопросы, потом перешел к конкретным, порой ставивших женщину в тупик. Но она честно признавалась — не знаю-де этого, и Баринов пробовал заходить с другой стороны.

Акимушкин смиренно сидел рядом, слушал, мотал на ус: высший пилотаж! Ни одного наводящего вопроса, только и исключительно конкретика — что? когда? где? кто? как? каким образом?..

В начале беседы из глубины дома в комнату вошел молодой парень лет двадцати двух, двадцати трех. Вроде бы и роста нормального, и в плечах не подкачал, но какой-то корявый, изломанный, даже ноги чуть приволакивал.

Сын, как догадался Акимушкин.

Парень в разговор вмешиваться не стал, молча обошел гостей, поздоровался с каждым за руку, и отошел к стенке. Да так и простоял там все оставшиеся полтора-два часа, иногда шумно вздыхал и тогда особенно ощущался застарелый, видимо, вчерашний перегар.

...Постепенно складывалась цельная, ясная, непротиворечивая картина. Поступки и события достаточно жестко мотивированы, логика довольно легко прослеживалась... Так что достоверность можно было принять стопроцентной.

Ту газету принес бригадир, Иван Лукич. «На, говорит, Платон. Оказывается, наука таких как ты изучает. Просят помочь»... Это он «Труд» выписывает. А им носят только «Правду» и районку «Путь к коммунизму», да еще журналы «Огонек» и «Крестьянка».

Про Платошины фокусы, считай, весь район знает. Иногда специально приезжают посмотреть. И он никому не отказывает. Вытряхнет спички из коробка — со спичками-то у него хуже получается — поставит на стол торчком и сядет напротив. Потом руки вот таким манером на груди сложит, нахмурится и на коробок так строго-строго посмотрит. А тот подпрыгивает и валится назад... А если со спичками, то строил такую башенку из трех коробков — вдевал один в другой, словно дети в паровозик играют. И тоже валил.

Ну, многие не сразу верят — ты, мол, дуешь на него!

Он тогда берет полотенце, рот себе завязывает, и снова коробок валит... Весной заезжал новый председатель исполкома, смотрел, смотрел, а потом и говорит: «Неужели ты носом на три метра дуешь?»

А обучился он этому фокусу в армии. Он же механизатор, и забрали его в какую-то автомобильную роту под Ленинградом. Одно название, что армия, все три года машины ремонтировал. Автомат, считай, в руках не держал — один раз на присяге, да раз-два дали пострелять... Они в гараже, у себя в бендежке, в спичечный коробок играли. Положат на край стола и снизу щелчком подбрасывают. И смотрят, какой стороной упадет — вверх или вниз картинкой, на бок или на попа встанет. Одна копейка, две копейки, три копейки и пять... Ну и Платон наловчился так на коробок смотреть, что у него он почти всегда на бок или на попа становился. А когда другие подбрасывают, чтобы плашмя падал... Смеялся, что, мол, всегда мог на сигареты заработать...

А больше — нет, больше он никаких фокусов не умел... Нет, и с огнем никогда не баловался.

Да, про сны иногда рассказывал... Нет, сны как сны, обыкновенные. Только он их сразу забывал. А наломается на ферме, устанет к вечеру, так и никаких снов не видит. Мне удивлялся, как начну рассказывать: «И как ты их видишь, да еще и помнишь? Я вон сплю, как колода: вечером упал — утром встал. Может и снилось чего, не помню...»

А письмо в газету он при мне написал, да времени не было на почту сходить. После девяти дней я его вещи стала перебирать, смотрю — в кармане листок. Ванька сбегал, отправил. Платоша любил все дела до конца доводить...

Баринов слушал, вникал, раскладывал по полочкам и задавал новый вопрос. Избытком информации не тяготился — отсеем зерна от плевел, не привыкать. Хуже, если упустишь нечто важное, поначалу показавшееся незначительным.

Ну а в целом, по рассказам супруги, Платон Сивохо вырисовывался самым обыкновенным, стопроцентно нормальным человеком. И, вникая в ее рассказ, Баринов все время старался подавить досаду. Эх, не с ней бы пообщаться, а с самим Платоном... Сначала выслушать, а потом прощупать — что же у него в голове? А потом вывезти в лабораторию, и устроить полный «шмон» — по всем мыслимым и немыслимым направлениям!

...В магнитофоне кончилась вторая кассета. Акимушкин сделал знак, быстро зарядил новую, поправил микрофон на столе.

— Скажите, а Платон Матвеевич никогда не разнообразил свой, как вы говорите, фокус? — спросил он. — Ну, допустим, подвешивал коробок на нитке и заставлял его взглядом раскачиваться. А может, еще как-нибудь...

Ефросинья Карловна отрицательно покачала головой.

— Не было такого. Только вот так... или строил башенку, а потом ее валил.

«А ведь результат от этой поездки есть, я зря расстраиваюсь, — подумал Баринов. — Очень важный результат, если не решающий: Банник — не уникум. Достоверно: Банник не уникален, просто очень редкий экземпляр».

— Ну что ж, Ефросинья Карловна, — сказал он. — Спасибо вам за помощь. Разрешите еще раз выразить вам наши соболезнования. Нам пора, на этом и закончим.

— А меня что, спрашивать не будете? — подал голос Иван.

— А вы хотите что-нибудь добавить к рассказу вашей мамы? Она что-то упустила? — повернулся к нему Акимушкин.

— Да нет, она все верно говорила, — немного подумав, заявил Иван. — Он вот здесь, за столом, сядет, упулится в коробок — раз! — и коробок набок.

— Но вам есть что добавить?

— Да нет, вообще-то...

Баринов оглянулся на него и нахмурился, раздумывая. Потом решился.

— Вот что, Иван. Иди-ка сюда, садись.

Иван нерешительно откачнулся от стены, глянул на мать и, уловив ее чуть заметный кивок, разболтанной походкой подошел, неловко уселся на стул перед Бариновым.

Тот провел перед его лицом открытой ладонью, негромко отчетливо приказал:

— Спать!.. Глубже, еще глубже! — И продолжил так же спокойно и неторопливо: — Очень хорошо. Ты спишь, но все слышишь и все понимаешь... Теперь слушай меня внимательно. С этой минуты ты не пьешь. Спиртное в любом виде тебе противно — пиво, бражка, самогон, водка, вино... Любой алкоголь тебе противен. Состояние опьянения тебе неприятно. Ты больше не пьешь и заставить тебя выпить не сможет никто... Слушай и запоминай: спиртное тебе противно, ты больше не пьешь... А теперь на счет «три» ты проснешься. Раз... два... три!

— Ловко вы его, Павел Филиппович! — с легкой смесью зависти и восхищения сказал Акимушкин в спину. — За полминуты: из алкоголиков — в трезвенники.

— Да что там, — отмахнулся на ходу Баринов. — По большому счету — халтура, но на три-четыре месяца должно хватить. Если матушка на этот раз не упустит, если не дурак и сам поймет. А нет — так нет... Натура слабая, безвольная, любому влиянию подвержена. Сегодня моему, завтра — естественной среды обитания. С ним серьезно поработать, возможно, результат был бы.

— А тогда зачем старались?

Баринов не ответил. Но на подходе к машине сказал, полуобернувшись:

— Надо же как-то отблагодарить хороших людей, Марат Алексеевич. Не лишний же стольник совать! Кроме того, захотелось посмотреть, что у него за мозги.

— И что у него за мозги? — заинтересованно спросил Акимушкин.

Устраиваясь на переднем сидении, Баринов пожал плечами.

— Мозги как мозги, как у большинства — сундук с пустыми отделениями, затянутыми паутиной. При желании много бы туда поместилось. Но — не судьба.

Слукавил Баринов, умолчал кое о чем.

Что-то находилось в нескольких отделениях того сундука. Что-то непонятное, почти неощутимое... В короткий, поверхностный сеанс трудно что-либо опознать. Что-то такое — эфемерное, текучее, неопределенное... Что-то было, а что — бог знает. Собственно, Баринов нацелен-то был на другой объект, а этот просто подвернулся... Да-а, очень, очень не вовремя сунулся Платон в электрощит...

Машина уверенно, пусть и с небольшой скоростью, двигалась по узкому грейдеру с глубокими, заполненными водой канавами справа и слева. До районного центра оставалось не более десятка километров, когда Баринов все же решился.

— Петя, — обратился он к водителю, — как будет возможность — развернись, поехали назад. — И пояснил через спинку кресла Акимушкину с Блохиным, сидевшим сзади: — Хочу все же поработать с Иваном. Что-то в этом парне имеется... такого-этакого, — и пошевелил перед собой неопределенно пальцами.

...Мать, подумав, согласилась отпустить сына в Москву на обследование — тем более, при полном обеспечении: оплаченный проезд, командировочные, суточные, квартирные. Иван тоже оказался не против, только попросил срок на сборы.

Договорились, что до Москвы он доберется сам, а там встретят.

Садясь в машину, Баринов сказал:

— Ты вот что, Марат... Возьми-ка его под свое крыло. Чтобы не болтался, займи делом. Поставь в пару с надежным человеком, пусть учится.

— Куда же его определить? — вслух принялся рассуждать Акимушкин. — В виварий, разве что. Скотник, с животными обращаться умеет...

— Нет-нет, — живо отозвался Баринов. — Давай наподхват к Игумнову. Или к Суви, у того тоже зверушки. Главное, чтобы под присмотром. Что-то сдается мне, ждут нас разнообразные хлопоты с сим «гарным хлопцем».

— Что-то интересное, Павел Филиппович? — осторожно спросил Акимушкин. — Что-то полезное для нас?

Баринов поморщился.

— Обследуем попутно по полной программе, да только, похоже, нет там ничего полезного! Мозги — хоть шаром кати, пустота девственная... Но что-то все же не так. Печенкой чую — что-то не то. — Он подумал, глянул на Акимушкина внимательно. — Пора, наверное, тебя, Марат, подключить к делам вплотную... Ну да ладно, дома решим.