Дверь приемной открылась прямо перед ним, словно секретарша специально выжидала, пока он подойдет.

Заступив дорогу, она закрыла за собой дверь и негромко сказала:

— Извините, Павел Филиппович, вас ожидают, — и слегка повела головой в сторону его кабинета. — Там Захаров и Роман Глебович.

— Кто такой? — так же негромко спросил Баринов. Он и раньше подозревал, что Анна Сергеевна ему симпатизирует, правда, оставалась неясность со степенью ее симпатии, а также причиной. Оказывается, с пользой.

— То ли Совмин, то ли Комитет, точно не знаю, боюсь ошибиться. Но они с Николаем Осиповичем в давних и приятельских отношениях...

В кабинет Баринов вошел неторопливой походкой, на входе довольно натурально притормозил — почему, мол, и откуда здесь посторонние?..

И вполне естественно отыграл при виде поднявшегося из-за стола заседаний Арзыбова:

— А-а, Роман Глебович! Что-то случилось?

Он пожал руку начальника режима, довольно равнодушно, хотя и пристально, посмотрел на второго посетителя, мужчину слегка под шестьдесят, в неброском сером костюме, стального цвета сорочке и темно-вишневом галстуке.

— Нет-нет, ничего не случилось, Павел Филиппович, — поспешно, и даже слишком, отозвался Арзыбов. — Вы, кажется, незнакомы — Захаров Юрий Егорович, ответственный работник аппарата Совета Министров.

Баринов подошел поближе, протянул руку приподнявшемуся со стула гостю. Пожимая, демонстративно оглянулся на свой рабочий стол, потом, поколебавшись, но так, чтобы это не осталось незамеченным, сел на освободившееся место Арзыбова — напротив.

— Чем могу быть полезен, Юрий Егорович?

— Я, собственно, с инспекторской целью, Павел Филиппович, — гость легкой улыбкой постарался смягчить начальственную жесткость голоса.

— Ну, тогда понятно, — кивнул Баринов. — Я уж, не ровен час, подумал, а не случилось ли чего с Николаем Осиповичем.

— С ним, слава богу, все в относительном порядке. — Захаров перевел взгляд на стоящего Арзыбова. — Роман Глебович, пригласите Долгополова. А мы пока здесь с Павлом Филипповичем предварительно потолкуем.

Арзыбов коротко кивнул, разве что каблуками не прищелкнул, почти по-строевому сделал «кругом» и вышел.

Даже не дождавшись, пока за ним закроется дверь, Захаров повернулся к Баринову.

— Так я вас слушаю, Павел Филиппович.

— Не понял. Что вы хотите услышать?

— Как обстоят дела в вашем институте.

Баринов хмыкнул, откинулся на стуле и с веселым удивлением посмотрел на собеседника.

— И опять не понял. Ваши полномочия?

Захаров сцепил пальцы рук замком, положил перед собой.

— Слов Арзыбова вам мало?

Баринов постарался улыбнуться как можно наивнее и приятнее.

— В важных делах принято обходиться без посредников, Юрий Егорович. Я вас не знаю.

Визави понимающе кивнул и тоже приятно улыбнулся.

— Зато я вас знаю прекрасно, Павел Филиппович. Еще с середины шестидесятых... Помнится, вы очень красиво изложили «легенду» об инциденте с Шишковым на Ваганьковском кладбище. Оч-чень, оч-чень изящно, и исключительно правдоподобно. Я тогда истинно наслаждался, читаючи.

Баринов заинтересованно посмотрел на собеседника, даже склонил голову набок.

— Так вот из какого места те ноги росли! Не стану кривить душой, что рад знакомству, но — любопытно, любопытно...

— У вас таки прямо склонность к эпистолярному жанру, Павел Филиппович. С таким же интересом я читал и вашу недавнюю докладную записку в Совмин.

— Служебную, Юрий Егорович. Служебную записку.

— Не будем спорить о терминах, — отмахнулся Захаров. — Что вы ей хотели сказать?

— Только то, что сказал, ничего более: по моему разумению я не соответствую занимаемой должности. Свои соображения достаточно подробно я аргументировал и внес предложение — восстановить status quo в полном объеме.

— То есть вы желаете вернуться к себе в Киргизию и таким образом вычеркнуть из жизни последние полгода с небольшим.

— Да. Что-то в этом роде, — кивнул Баринов. Разговор начинался серьезный, и он подобрался в ожидании реакции собеседника.

— А ведь Николай Осипович упорно и настойчиво рекомендовал именно вас на эту должность.

Баринов улыбнулся и развел руками.

— Николай Осипович весьма пристрастен ко мне, в силу чего не всегда объективен. — Фраза прозвучала неожиданно двусмысленно, однако к месту. Он подумал и добавил: — Что проявилось еще при Кирилле Витольдовиче.

— Гм-м... У меня несколько иное впечатление, — Захаров поднял голову и впервые долгим и испытывающим взглядом посмотрел Баринову прямо в глаза. — Павел Филиппович, вы действительно категорически не хотите заниматься административно-хозяйственными делами? И это одна из основных причин, по которым отказываетесь от директорства.

Вот те на! В служебной записке такой формулировки нет, отметил Баринов. Это, скорее всего, уже Долгополов... Ну что ж, его право и, видимо, обязанность.

Разговор действительно без дураков. Так что, лукавить незачем.

— Да. Можно сказать и так, — открыто сказал Баринов. — Я ученый, понимаете? Совмещать эти две функции не могу и не хочу.

— Что же, откровенно и тоже достаточно правдоподобно... А если избавить вас от функции администратора, переложить ее, скажем, на Долгополова? — Захаров поднял руку, не давая ответить. — Понимаю, это уже не директорство. Назовем должность «главный специалист», «генеральный конструктор»... на условиях полной автономности. Ваше мнение?

— О такой возможности я, признаться, не думал, — медленно проговорил Баринов. Интересный поворот, против ожиданий совсем в другую сторону.

— Подумайте, хорошо? — Захаров сделал паузу, хотя по всему было видно, что сиюминутного ответа он не ждет. — А теперь главное... Павел Филиппович, что вы — лично вы! — думаете о способностях Николая Осиповича?

— Николай Осипович считается крупным ученым, и, я бы сказал, заслужено, — медленно начал Баринов. — Талантов и способностей у него — масса. О каких конкретно вы спрашиваете?

Захаров слегка поморщился.

— Павел Филиппович, пожалуйста, давайте без всяких... завитушек. Я ведь с вами разговариваю абсолютно открыто. Что вы думаете о его, так сказать, парапсихологических способностях?

— Вы имеете в виду...

— Да-да, телекинез и пирокинез — вы именно эти слова хотите от меня услышать?

Баринов подумал.

— Я бы выразился так: и то, и другое — объективная реальность, данная нам в ощущениях и подтвержденная показаниями приборов. Природа и сущность этих явлений лично мне абсолютно непонятна. Они противоречат не только основам современной биологии, но и физики.

— Павел Филиппович, возможно, я скажу сейчас отчаянную глупость... Но вы уж сделайте скидку на мое положение. В общем, так — Николай Осипович нормальный человек?

Вопросу Баринов не удивился и ответил серьезно:

— Разумеется, нет. Не в смысле «сумасшедший», «психически больной», а в смысле отличия от людей обычных. От вас, от Арзыбова, от Долгополова. Он может то, чего не могут другие. Таких и подобных ненормальных больше, чем принято думать. Лозоходцы, ясновидящие, целители, поэты, художники, музыканты, шахматисты... Каждый из них — экстрасенс в своих областях.

— Поясните, пожалуйста.

— Лозоходец чувствует то, что скрыто от глаз, поэт ощущает слово на вкус, на цвет, на запах, художник способен различать десятки тысяч оттенков, а мир, в котором живет и работает композитор, едва ли способен представить себе обыкновенный человек... Перечень можете продолжить сами.

— Понятно, — подумав секунду, Захаров кивнул головой. — А вы сами, Павел Филиппович? К каким людям относите себя?

— С точки зрения психоанализа, самооценка человека очень трудно поддается определению, тем более, классификации. Именно в силу того, что она абсолютно субъективна. И, тем не менее, это понятие относится к фундаментальным... Принято считать, что в глубине души большинство мнит себя исключительным, уникальным существом, отличным от остальных. Самое главное, они, в конечном счете, правы!

Захаров еще раз кивнул и снова переменил тему.

— К сожалению, в настоящий момент Николай Осипович выключился из процесса. Сейчас его жизни ничего не угрожает, но реабилитация займет какое-то время. Допустим, полгода или даже год.

— Как медик я бы не разделил вашего оптимизма, Юрий Егорович. Инфаркт — штука коварная, в том числе, последствиями. Тем более, внешние раздражители для Банника остались прежние... Чернобыль, например. Последнюю неделю он был очень расстроен и возбужден. Вы в курсе, его племянник серьезно пострадал в первые же дни после аварии?

— Да, мне докладывали... Но свято место пусто не бывает. Кого вы можете предложить в преемники?

— А вот от этого увольте! Никаких рекомендаций не даю! — довольно резко сказал Баринов. — В служебной записке я указал, что ни тематика, ни объем исследовательских работ НПО в целом и в частностях мне неизвестны. Тем более, круг лиц, в них вовлеченных. Я работал в тесной связке с Банником и исключительно по его, как вы выразились, «способностям».

— Понимаю... — задумчиво произнес Захаров. — Значит, вернетесь домой и, скорее всего, эту работу попытаетесь продолжить...

Баринов улыбнулся несколько натянуто. Собеседник, как и хотел, угодил в болевую точку.

— Второго Банника нет, к сожалению.

— Ну, так найдите.

Баринов с искренним удивлением посмотрел на собеседника.

— Как? Каким образом?

— Мне вас учить, Павел Филиппович? — Захаров с легкой укоризной покачал головой. — В вашем распоряжении двести восемьдесят миллионов населения Советского Союза. В методах и средствах вас не ограничивают, а, как известно, практика участия в «гребенках» у вас богатая.

— А вы не исключаете, что Банник — единственный и уникальный носитель этих способностей? А если нет, то поиски второго уникума могут продлиться не один год.

— Не исключаю. Однако есть все основания полагать, что и пирокинез, и телекинез все же встречаются в нашем мире. Пусть один на десять миллионов, на двадцать. Вам карт-бланш, Павел Филиппович.

Баринов подумал, прикидывая — а не устроить ли посетителю еще одну проверочку?.. А что, не помешает.

— Кстати, Юрий Егорович, некто Миркин случайно не ваш подопечный?

— Александр Борисович? Нет, он не из моей епархии. Хотя, разумеется, приглядываем. Он со своей лабораторией, я бы так выразился, отвлекающий от генерального направления.

— Ну что ж, спасибо за откровенность, — примерно такой ответ Баринов и ожидал. Не верить в этом Захарову оснований не усматривалось. — А скажите мне, Юрий Егорович, отчего только сейчас возник такой повышенный интерес к телекинезу и прочему? Насколько я знаю, Николай Осипович этими способностями — вполне осознано, заметьте! — обладает чуть ли не с детства. А по моим агентурным данным, — он недобро усмехнулся, — их исследует только он один. И то сказать, чуть ли не на коленке у себя на кухне... Где Академия наук с ее неограниченным потенциалом, позвольте вас спросить?

Захаров покивал, словно соглашаясь.

— Вашу горячность и ваш сарказм понимаю и принимаю в полной степени... А теперь послушайте меня, Павел Филиппович, и постарайтесь правильно понять. Специальная программа исследований так называемых проблемных явлений, к которым относится и парапсихология, существует довольно давно. В настоящий момент ее курирует один из заместителей Предсовмина. Полной информацией по ней обладает строго ограниченное количество участников, не более нескольких десятков человек. Вне рамок соответствующих научных центров в их числе только пятеро моих сотрудников, отвечающих за безопасность. Расширять этот круг признано нецелесообразным — даже среди первых лиц государства... Так сложилось, что на сегодняшний день, по вашим же словам, телекинез и пирокинез — сугубая и объективная реальность. А обстановка, особенно последние годы, складывается так, что приоритет в их исследовании должен быть за нами... Я бы очень хотел, чтобы это стало вашей личной целью и задачей, Павел Филиппович.

— Какую обстановку вы имеете в виду?

— И внешнюю, и внутреннюю.

Разговор действительно сложился непростой, и продолжался он уже более получаса.

Баринов не то, чтобы устал, но притомился. Все же, в отличие от собеседника, к нему не готовился, все случилось как-то нежданно-негаданно.

И не хватало кофе. Он уже привык, что по утрам Анна Сергеевна традиционно балует чашечкой. Однако ж от нее ни слуху, ни духу. В другое время без всякого напоминания в течение пяти минут появилась бы с разносом в руках — и для него, и для посетителя... Сидит, скорее всего, за своим столом, ждет — последует команда или нет.

Кстати, Долгополов, видимо, тоже дожидается в «предбаннике» — когда позовут... Да и черт с ним, пусть посидит, попотеет.

Пригласить Захарова в комнату отдыха, да расположиться повольготнее? Тогда и кофейку можно будет. И сигаретку предложить, ежели курящий.

Или уж перебьемся?

Не исключено, что Захаров из тех, кто простую вежливость готов расценить как слабость или чего похуже. Скажем, как стремление полебезить да пониже пригнуться перед начальством... Приехал с инспекцией, так и получай разговор «всухую».

Вот только зачем самому-то страдать и мучиться...

— Юрий Егорович, вы как — чай, кофе?

— Спасибо, не откажусь.

Баринов поднялся, прошел за рабочий стол, наклонился к селектору.

— Анна Сергеевна, распорядитесь, пожалуйста, насчет кофе. И что-нибудь к нему... Прошу, Юрий Егорович, — он распахнул дверь в комнату отдыха.

Пока официантка из институтской столовой расторопно накрывала стол для легкого завтрака, они покурили, стоя у окна, перебросились ничего не значащими фразами о погоде, о видах на урожай...

А когда сели — снова друг напротив друга — Захаров первым вернулся к прерванному разговору.

— Вы удивлены, Павел Филиппович, что интерес к парапсихологии и экстрасенсорике проявился только сейчас. А это в корне неверно. Работы в данных областях велись всегда — разными людьми, с разной интенсивностью и с разными результатами. Расцвет — двадцатые-тридцатые годы. Потом, правда, официальной поддержкой они не пользовались...

— Генетика, кибернетика, парапсихология... — негромко, словно про себя, сказал Баринов.

— Да, в том числе и по идеологическим соображениям, — не стал возражать Захаров. — И от волюнтаризма наша система, к сожалению, не застрахована. Сказано на самом высшем уровне: парапсихология и генетика — лженауки, значит, нечего на них народные денежки тратить... Но времена меняются. И во все времена существуют такие понятия как государственная необходимость и государственная целесообразность... Таким образом, уважаемый Павел Филиппович, вам и карты в руки. Привлекайте любые мощности самого НПО, вашего киргизского института, каких-либо иных структур — при условии, что они будут задействованы «втемную». Отчитываться вы ни перед кем не обязаны. Все вопросы будем решать напрямую.

Он достал из бумажника темно-зеленую визитку, протянул Баринову.

Похожая, только темно-синяя, была, помнится, и у Банника.

На этой тоже не значилось ни места работы, ни должности — лишь фамилия, имя, отчество и два семизначных номера телефона... Да, еще в левом верхнем углу буквы «СМ», заключенные в пятиконечную звезду.

— Верхний номер секретаря, нижний — прямой, — пояснил Захаров. — Секретарь ответит круглосуточно, я — сами понимаете. Но доложат моментально.

Баринов встал, прошелся до окна и обратно. Кроме как к кофе больше никто ни к чему на столе не притронулся.

— Хорошо. — Он выдержал еще паузу. — Думаю, что я вас, Юрий Егорович, более или менее понимаю. Надеюсь, что правильно... Но поясните мне такую штуку — почему вы делаете ставку именно на меня?

Захаров ответил не задумываясь:

— На сегодняшний день вы, Павел Филиппович, по всем параметрам самая подходящая кандидатура. По каким конкретно — позвольте пока умолчать.

— Результат я не гарантирую, — Баринов решил поставить точку еще над одной «i». — Для этого необходимо быть Дарвином или Менделем в биологии, Ньютоном или Эйнштейном в физике. А я всего лишь Баринов... Вам понятно, Юрий Егорович?

— Значит, вам предстоит стать Дарвином и Ньютоном в одном лице, Павел Филиппович, — без тени улыбки сказал Захаров. — Я, кстати, не уверен, что перечисленные личности, равно как, допустим, Левенгук и Аристотель работали с уверенностью, что их имена останутся в веках, станут служить наивысшим эталоном в науке. Все когда-то были — «просто Ньютон», «просто Дарвин», «просто «Баринов»...

Баринов хмыкнул, покрутил головой.

— Сравнение весьма лестное, отнесем его к фигурам речи... А теперь к делу. — Он усмехнулся про себя — вот и проверим сейчас ваш «карт-бланш»! — Вы можете организовать статью в газете о парапсихологии в целом и о «снах из прошлой жизни» в частности?

И он конспективно изложил предложение Щетинкина — не упоминая, впрочем, авторства — о репортаже из некой лаборатории по изучению явлений реинкарнации, телепатии, биолокации, подмешав сюда, к примеру, гипноз, телепортацию, телекинез, пирокинез... весь скандально-известный набор по этой тематике.

— Идея неплохая, перспективная, — подумав, ответил Захаров. — Может сработать. На фоне разных «Петрозаводских див», джун, мессингов, прочих НЛО и других чудес в решете... Какое издание выберем? С учетом тиража, аудитории... «Советскую Россию»? «Сельскую жизнь»? «Труд»?

— Ну, я не знаю. Где проще? — неуверенно сказал Баринов. Он не ожидал, что собеседник так легко согласится на подобную, как он в глубине души считал, авантюру.

— Я, пожалуй, сам переговорю с редакторами, — решительно объявил Захаров. — Завтра кто-нибудь из них с вами свяжется, о дальнейшем договоритесь. А для газеты в качестве базовой лаборатории предлагаю ваш институт во Фрунзе. Свозите корреспондента туда, познакомите с людьми, покажете пару опытов — пусть проникнется. Получится удачная статья, порекомендуем к перепечатке республиканскими изданиями.

Захаров первый раз за весь разговор посмотрел на часы.

— Ну что ж, Павел Филиппович, считаю, пообщались мы продуктивно и к обоюдной пользе. Если есть еще какие-нибудь неясности, давайте их тоже теперь же и разрешим — и я поехал.

— Пока все более-менее ясно, — осторожно сказал Баринов. — Появятся — обращусь в рабочем порядке.

— Вот и чудесно, — Захаров поднялся. — А сейчас... Павел Филиппович, извините, не сочтите за труд, — в голосе Захарова действительно зазвучали некие просительные нотки. — Давайте прогуляемся с вами немного, а потом проводите меня до машины. Хорошо?

Баринов испытующе посмотрел на него.

— А что с Долгополовым?

Захаров едва заметно поморщился.

— Разберитесь с ним сами. А можно ничего не объяснять — на днях получите приказ о штатных изменениях, он поймет.

Они вышли в приемную. Долгополов действительно ждал здесь, при их появлении он торопливо поднялся из кресла, поздоровался, склонив голову.

— Добрый день, Валерий Иванович, — Захаров протянул ему руку. — Извините, тороплюсь. Поговорим в другой раз, при случае. — И повернулся к Баринову: — Идемте, Павел Филиппович?

Его машина — на вид обыкновенная серая «Волга» последней модели, а в московских номерах Баринов не разбирался — оказалась не на стоянке, а тут же на площади, чуть сбоку памятника.

— Кстати, Павел Филиппович. Не желаете ли поучаствовать в международной конференции по биологии этой осенью в Токио? В заявку вас уже включили. Подробнее можем обсудить это позже.

— Что за тематика? — Баринов решил уже ничему не удивляться.

— Какая разница? Вы же ни разу не выезжали за рубеж. Познакомитесь с ведущими биологами, наведете контакты, установите личные связи... Надо быть в курсе передовых мировых идей. Глядишь, и что-нибудь прояснится по нашей работе. В кулуарах мало ли кто из ученых сболтнет что полезное. С языком у вас, как я понимаю, проблемы нет?

— Я не собираюсь чего-то выпытывать или кого-то вербовать.

— Об этом не беспокойтесь, — коротко хохотнул Захаров. — И без вас найдутся люди, которым по должности положено выпытывать, выведывать, при необходимости вербовать. Беспокойтесь о другом — как самому не попасть под это дело. Конечно, при первом знакомстве склонять к сотрудничеству вас никто не станет, но в соответствующую «разработку», естественно, возьмут. А вот на следующих конференциях, симпозиумах, съездах — готовьтесь: отмеряется полной мерой.

В общем и целом разговор с Захаровым Баринов принял. Даже при том, что тот откровенно дал понять — задний ход уже не отработаешь.

Но и действительно — где лучше заниматься тем, чем хочешь заняться? В провинциальной лаборатории или в суперсовременном научном центре?.. Тем более, во Фрунзе работать теперь не позволят. Нет, не из центра, местные товарищи расстараются. Создадут такую обстановку, что впору идти преподавать биологию в средней школе.

...Он поднялся к себе.

Долгополов уже исчез, а секретарша порывисто поднялась при его появлении.

— Все в порядке, Анна Сергеевна, все хорошо, — он улыбнулся ей, понимая, что нарушает, вообще говоря, сложившийся порядок отношений начальника и секретаря. Но так уж вырвалось невольно. Да и, похоже, она искренне почему-то за него беспокоилась, переживала. — Я пошел домой, поработаю там. Так что, до завтра!

— До свидания, Павел Филиппович!

Она так и не села, пока он не закрыл за собой дверь приемной.