Сопровождающим отправился Шишков. Он вообще старался ни на миг не оставлять шефа. Долгополова Баринов отпустил сам, посторонние разошлись.

Низкое солнце насквозь просвечивало лабораторный зал.

Баринов в тягостном недоумении сидел в своем кресле, курил сигарету за сигаретой. И очень неприятные параллели и ассоциации бродили в голове.

Вспомнился Кирилл Витольдович Иванов-Барковский, бывший его шеф в спецлаборатории на Большой Дорогомиловской, инсульт, похороны на Ваганьковском, знакомство с Шишком... Преемником Барковского тогда стал Банник. И тогда же для Баринова разом кончилась интересная, захватывающая работа, был поставлен жирный крест на его карьере как перспективного ученого.

Через двадцать лет тот самый Банник выдернул его, словно морковку из мокрой грядки, из той среды, которую он, Баринов, фактически создал сам для себя на пустом месте и чем втихаря тщеславно гордился, обрел новую интересную, захватывающую работу... Подмял под себя, пересадил в другой огород, подсунул работу не менее интересную, не менее захватывающую — и сам схватил инфаркт...

А ну как двинет кони в своей спецклинике... Не дай бог, конечно, пусть живет и здравствует сто лет!

А если?

Он пощупал через ткань пиджака дареный перстень во внутреннем кармане... Да нет, чепуха! Есть же классическая формула римского права: «После этого — не значит вследствие этого»!

При той нагрузке, при той работе, что Банник на себя взвалил, инфаркт — дело житейское, почти закономерное. А если учесть еще и его недавние эмоции по поводу Чернобыля... Не инфаркт, так инсульт. Что, мало примеров, что ли?.. И подарок цыганки здесь не причем...

Ладно, вернемся к делам сиюминутным.

Когда случалось нечто выходящее за рамки, покойная тетка Галя любила повторять — «Подумать только, совсем как в кино!»... Ага, вот прямо сей секунд на экране появится надпись «Конец фильма», вспыхнет свет, зрители захлопают сиденьями, Баринов встанет и пойдет домой...

Стоп, а куда это — домой?

На съемную квартиру в Оболенском переулке в Хамовниках, где они с Лизой жили все годы студенчества? В кооперативную квартиру во Фрунзе на улице Тоголока Молдо, где они прожили больше пятнадцати лет? В коттедж секретного городка в Подмосковье или в новую шикарную квартиру возле станции метро «Сокол»?

Куда? Где его настоящий дом? И где его настоящая работа, настоящая жизнь?

А Банник — сумасшедший. Не по науке, нет, по реальности. Наука — относительна, реальность — абсолютна... Вернее, нет, не сумасшедший, скорее, безумный. Еще точнее — безумец. Его ум иной, качественно другой, отличный от обычного, нормального. У него нет нормального ума, потому и безумец.

Все гении — безумцы. И все экстрасенсы — тоже. Слабый экстрасенс — в легкой степени, сильный — в большой.

И сегодня Банник заразил его своим безумием.

Ну да, с кем поведешься, от того и наберешься. От того подхватишь блох, от этого — грипп, а кто-то наградит тебя способностями экстрасенса... Веселенькая перспектива, черт дери.

Вот ведь интересно, некогда в беседе с Афанасьевой у него вырвалось вполне искренне: «Ах, Нина Васильевна, много бы я дал, чтобы мне снились ваши сны!»...

Теперь, когда он умеет руками творить огненные шары, и его начнут посещать странные сны? И он сможет чуять нефть на глубине, передвигать взглядом предметы и поджигать бумагу, лечить возложением рук, предвидеть будущее, проникать в мысли других людей?..

И еще вспомнилось, как та же Афанасьева цитировала Евтушенко: «Наделили меня богатством, не сказали, что делать с ним»... После его слов, что экстрасенсорные способности — это дар.

Но коснулось самого, так сразу задумался, занервничал, запереживал — а дар ли это?

За все годы себя-то он исследовать не додумался. Других — да, себя — нет...

Баринов снова, в который раз, потянулся за сигаретами. Пачка оказалась пустой... Ну, вот и намек — пора домой.

И вдруг его словно кольнуло — как он забыл, ведь шар по-прежнему должен висеть в дальнем углу лабораторного зала!

Он торопливо поднялся, почти бегом поспешил туда, где оставил его по команде Банника.

Черт, какая неосторожность! А если бы кто заметил?.. Впрочем, во-первых, в суете всем было не до того, чтобы глазеть по сторонам. Во-вторых, мало ли что увидишь в лаборатории, постороннему тут все может показаться странным. Правда, Долгополов и Шишков не посторонние. Ну, Шишков уехал с реанимационной бригадой, а Долгополов... А куда же делся Валерий Иванович? И вообще, появлялся ли он здесь после того, как Баринов отослал их по окончанию сеанса?

Шара в углу не оказалось.

Баринов тщательно осмотрел все вокруг, даже задернул шторы от солнца, бившего в окна.

Значит, действительно самоликвидировался. Как и те шары, что выходили из рук Банника... Баринов усмехнулся нечаянной игре слов. «Из рук Банника» — не простая фигура речи.

Он открыл металлический шкаф. Все верно. Банниковского шара тоже не было. Значит, все в порядке. Здесь больше делать нечего. Рабочий день закончился как-то не так, но закончился же.

Да, опять чуть не упустил!

Он забрал с этажерки кассеты, магнитные ленты и бумажные ленты самописцев с записями последнего сеанса, запер в сейфе.

Пора домой. За полгода с небольшим он привык к своему коттеджу, если в мыслях стал называть его домом. Если вспомнить англичан, то действительно, коттедж стал своеобразной крепостью, значит — домом.

Только перешагнув порог, Баринов понял, насколько он сегодня устал. И пожалуй, не столько устал, сколько вымотался вконец. Даже контрастный душ не помог, хотя, конечно, освежил и взбодрил.

Баринов откинул дверцу бара, с сомнением посмотрел на бутылку коньяка. Вроде бы и нужно встряхнуться дополнительно, а ну как в сон пробьет?.. Сегодняшний день надо хотя бы вчерне додумать до конца. И он решительно дверцу захлопнул

Вот кофе сварить не мешает — побольше и покрепче. Скажем, двойную порцию. А уже в него добавить малую толику коньяка.

Итак, экстрасенсорная способность проклюнулась только сегодня, без всякого сомнения. Допустимо, что она присутствовала в нем скрытно с самого рождения. Но не была востребована — и не проявлялась...

Теперь — почему у него и почему сейчас.

Если такое доступно доисторическому африканскому колдуну, то почему не может быть доступно ему?.. А именно сейчас — да время пришло! И гипнотический контакт с носителем такой же способности поспособствовал... Не принимать же всерьез брошенную Банником мысль о «заразности». Спровоцирована — это да... Хотя его идею стоит додумать до конца.

Та-ак, а могут в нем быть скрыты и другие экстрасенсорные способности?

То есть, взяться за проверку.

И что же, теперь самому становиться подопытным кроликом?

Ночевать в лаборатории, опутанному проводами и оклеенному датчиками, позволять кому-то беспрепятственно копаться в мозгах и тому подобное...

Фу ты, ну ты, дуги гнуты! Ни хрена себе, перспективочка!... Это с кем-то другим можно вот так, по хозяйски и снисходительно — да что вы сомневаетесь, да чего вы боитесь, да это же не больно, это же безопасно, это же на пользу вам и науке... Ага, на пользу! Вот только кому на самом-то деле?

Ну да, физически, быть может, и не больно, и безопасно, а вот хоть раз он задумывался о моральной, нравственной, этической стороне всех этих экспериментов? Ну да, активно проповедовал мысль, что главное — «не навреди», и сам лично в это верил. Пока касалось других. А коснулось себя самого, дорогого и любимого... И сразу очень не захотелось становиться морской свинкой или кроликом.

Баринову стало как-то не по себе, он даже зябко поежился.

Но, в общем-то, ничего не остается, как переходить в статус объекта для исследования. Только кто будет исследовать?..

И мысли опять вернулись к Баннику. Теперь ясней ясного, до конца понятно, почему тот, не доверяя никому, сам лично принялся ковыряться в своих мозгах. А когда загнал себя в угол, в полнейший тупик, помощи решился просить лишь у одного человека — у него, у Баринова... От безысходности? Да, конечно. Но и не только. Выбор у него был: не менее опытных, грамотных специалистов — масса, пруд пруди. Особенно с его-то возможностями. Но доверился только Баринову... Почему? Потому что знал, что он не способен обратить во вред полученные знания.

Ну что ж, спасибо, Николай Осипович, весьма лестно и приятно — пусть даже вот так, опосредствованно, узнать о себе мнение такого рода.

И новый поворот сюжета — это доверие требуется оправдать. Хочешь — не хочешь, а оправдать. Перед ним, перед собой...

Хорошо, рефлексировать мы можем долго и много, а вернемся-ка мы к сугубой конкретике.

Едва ли, конечно, кто-то мог подглядывать, и все же Баринов еще раз проверил и поправил тяжелые шторы в кабинете, плотнее закрыл дверь.

Сел на одинокий стул посреди кабинета, настроившись, сосредоточенно проделал необходимые манипуляции...

Шар появился. Оказался он крупнее и ярче предыдущего, видимо, потому, что Баринов и «заказал» его поярче и побольше.

Оставив шар висеть в воздухе, он встал, выключил свет...

Зрелище, конечно, фантастическое. Особенно, если знать всю подоплеку. А если нет, так ничего особенного. Ну, непривычной формы светильник, вот и все.

Баринов осторожно обошел шар со всех сторон, рассматривая цепко и внимательно.

Нет, все же вид крайне необычен. Резко очерченные границы, но из чего сделан — разобрать невозможно, ровный молочный свет, никакой опоры... Если подносишь ладонь, то она до соприкосновения испытывает мягкое сопротивление, и шар начинает двигаться в противоположную сторону, послушно следуя впереди руки, и останавливается, когда замирает рука...

Однажды Баринову случилось наблюдать шаровую молнию. Балкон их съемной квартиры в Москве выходил во двор-колодец. Только что закончилась мимолетная майская гроза, и Баринов вышел подышать свежим воздухом. Небо быстро очищалось, солнечная голубизна пронизывала все вокруг, резко пахло озоном — как после кварцевания в больничной палате... И вдруг он увидел: слева, на уровне их третьего этажа вдоль кирпичной стены дома плывет-крадется небольшой, светящийся сиреневым теннисный мяч. По его поверхности проплывают тени, иногда вспыхивают и проскакивают искорки... а он, будто подгоняемый ветерком, плавно покачиваясь, движется вдоль стены прямо к Баринову.

Мгновенно вспомнив все истории про шаровую молнию, включая самые нелепые, он вжался в балконные перила, старался не шевелиться и даже не дышать. Шар, не доходя до него метра два, плавно скользнул вниз, прошел под балконом и бесшумно скрылся в открытом окне соседнего подъезда...

Созданный шар напоминал шаровую молнию разве что размерами и формой. И тем, что светился и висел в воздухе.

Баринов понимал, что ведет себя по-мальчишески, однако удержаться не смог. Уже не присаживаясь, он «сотворил» еще один, но, словно опасаясь чего-то, поменьше и не такой яркий. Отвел его к первому, оставил висеть на расстоянии полуметра...

Они мирно сосуществовали рядом, не проявляя никакого стремления, скажем, притянуться или разойтись.

Баринов перевел дух.

Нет, что-то он натурально обнаглел. Ведет себя смело до глупости. Весьма и весьма самонадеянно и неосторожно...

Ладно, что сделано, то сделано. Пусть висят, надо засечь время, когда погаснут. А пока подумать о другом, не менее важном и насущном.

Что дальше делать-то?

Второпях, впопыхах — он и не спросил, куда именно повезли Банника. В смысле — куда обращаться, у кого наводить справки... Ладно, первый час ночи. Утром разберемся.

И тут позвонил Шишков.

Извинился за поздний звонок, доложил, что состояние шефа удовлетворительное, дорогу он перенес нормально. Консилиум состоялся, прогноз осторожный. Руководство и родственники оповещены. Сам Шишков дождется утреннего обхода, ближе к обеду появится в институте. Спросил о дальнейших указаниях.

...Нет, все же в отдельные моменты Шишок незаменим. В смысле — образцовый и верный служака. В лучших смыслах этого понятия.