— Обычно я входил в пещеру, освещая путь обыкновенным светильником — половинка сушеной тыквы, обмазанная глиной изнутри и заполненная жиром, в котором плавал фитилек. Света, сам понимаешь, такое устройство дает немного, двигаться приходилось почти на ощупь. Но за вторым поворотом ставил светильник на высокий камень сбоку и проделывал те самые манипуляции, что сегодня перед тобой. И дальше шел, привычно держа светящийся шар над головой...

Чем я занимался на поверхности, практически не помню. Вернее, снились мне только отдельные моменты... Скажем, такая картина, которую я, впрочем, и сейчас вижу не очень четко. На большой утоптанной площадке я стою в центре круга из темнокожих туземцев: мужчины отдельно, женщины отдельно. У многих мужчин в руках копья. Кстати, у всех женщин начисто бритые головы. Все разрисованы узорами из красной и белой глины, вместо одежды — набедренные повязки. Увешаны бусами, браслетами на щиколотках и запястьях, перьями, какими-то другими украшениями... Круг не замкнут, там, куда я ухожу в сторону пещеры, сохраняется пустое пространство. За кругом группой сидят барабанщики, отбивают четкий, сложный ритм... Я в такт начинаю кружить, подпрыгивать, падать на землю и снова подниматься. Следом приходит в движение и толпа, повторяя все за мной... Наконец, я падаю в изнеможении и, похоже, засыпаю или теряю сознание. А очнувшись — или проснувшись — уже никого не вижу, все, похоже, разошлись... Так что, вот тебе и весь обряд, если он был таковым.

Лишь однажды он закончился видимым результатом. Во время моего «танца» в круг вытолкнули молодого парня — абсолютно голого, без повязки, без бус, браслетов и перьев, ну, как мать родила. Он упал на колени посреди круга и нагнулся вперед, опершись руками о землю и вытянув вперед голову. Толпа взревела и заскакала еще сильнее. Следом вышел представительный мужчина, разукрашенный и «разодетый» богаче остальных, с почтением подал мне тяжелую суковатую дубину, и снова смешался с толпой. Крики и вопли стихли, только барабаны били громче и чаще. Я в «танце» сделал три круга вокруг парня и вдруг, внезапно, обрушил на него дубину. Угодил точно под основание черепа, выбил напрочь и atlas, и axis[5]...

Что это было — жертвоприношение, казнь преступника, что-то иное... честное слово, не знаю...

Но вечера, когда я сидел и любовался вершиной горы, снились нередко. Может потому, что от этого вида я получал явное удовольствие.

Большей частью я помню себя там, внизу. Иногда в «жилой» комнате, но преимущественно в «мастерской». В «студии».

Если в «жилой» обходился одним шаром, то в «мастерской» зажигал два или три, и они висели у меня за спиной, заливая светом все вокруг.

Рисовал самозабвенно. Истово, на грани экстаза.

Рисовал кистями, которые получаются из вымоченных и размочаленных концов веточек каких-то растений, рисовал пальцами...

Насколько могу судить, очень много времени занимало приготовление красок. Помню, растирал в порошок на специальном камне какие-то минералы, древесный уголь, смешивал в тыквенных сосудах с водой, с жиром, с кровью...

И как мне кажется, на один рисунок у меня уходили если не месяцы, то недели наверняка.