А ведь Новый год не за горами.

Какое сегодня число?.. Пятница, а вот число?

Баринов прошел на кухню. На боковую стенку холодильника приходящая домработница-горничная Вероника налепила большой табель-календарь с дурно пропечатанной репродукцией «Лунной рощи» Куинджи. В свое время Баринов поморщился, увидев его, но вот, пригодился.

Итак, пятница, а число двадцатое...

Ровно через неделю должна прилететь Лиза. Два-три дня на предпраздничную Москву, а потом они вместе «Красной стрелой» — в Ленинград. Или лучше все же девочкам приехать к ним сюда? И Новый год встретить, и новоселье отпраздновать...

Пока Банник свои посулы держит.

Шикарную трехкомнатную квартиру в шаге от метро «Сокол» повез показывать, конечно же, Долгополов. На четвертом этаже дома послевоенной постройки, из разряда выморочных, как понимал Баринов. Комнаты непривычно огромные, кухня тоже поражала размером, потолки под небо, даже ванна казалась мини-бассейном... О том, что только-только прошел ремонт, и говорить нечего.

Ордер выписан по всем правилам, в паспорте у него и у Лизы — постоянная прописка по новому адресу.

Баринов жил по-прежнему в коттедже на территории НИИ, но сюда изредка наведывался, даже несколько раз оставался на ночь. Потихоньку обставлял — при помощи и непосредственном участии Валерия Ивановича. Иначе где и когда смог бы достать и гэдээровскую «кухню», и финскую «спальню», и чешские светильники... Особо не старался, ограничился самым необходимым. Появится хозяйка — обиходит по собственному вкусу.

Лизин переезд запланировали на лето, ей не хотелось оставлять посреди года студентов у себя в институте. О новом месте работы пока не думали — там видно будет, Москва не без добрых и влиятельных знакомых.

Четыре месяца позади. Пробежали нечувственно, как ни банально звучит.

Но работа по индикатору биополя, Баринов признавал сам, продвинулась неплохо.

Игумнов совершенствовал электронику, Баринов — биологическую составляющую. В первую очередь — удалось наладить систему защиты от помех, от сторонних наводок. Второе — нашли более чувствительный к излучению биоматериал. В итоге прибор стал обретать вполне цивилизованный вид и приемлемые размеры, а главное, резко улучшились технические характеристики. Еще немного, и можно выстраивать под него специальную серию экспериментов.

В какой-то степени просматривался прогресс и в исследовании эффекта Афанасьевой-Банника.

Тест на биолокацию Банник с треском провалил, не показав ни малейших способностей. Ничем не проявился и в неконтактной мануальной диагностике. С картами Зенера тоже показал себя обычным среднестатистическим индивидуумом.

На эксперименты с телекинезом и пирокинезом Баринов наложил категорическое вето — до особого решения. Мотивировал тем, что сначала требовалось «навести элементарный порядок в мозгах» испытуемого или хотя бы получить возможность как-то ориентироваться в них. Да и, примитивно рассуждая, на все времени и сил — где взять?

На возражения со стороны Банника однажды резко вспылил:

— Николай Осипович, даже ты одной рукой два арбуза не ухватишь! Потерпи: доведем до ума индикатор, получим новый инструмент для исследования — тогда, пожалуйста!

— Надо так понимать, что мои способности тебя не интересуют? — спокойно, не повышая голоса, спросил тот.

— Не нужны мне твои способности, Банник, — устало проговорил Баринов. — Мне нужны причины твоих способностей.

Пришлось одернуть его и другой раз:

— Нет, Банник! Ты явно чего-то недопонял: думать будем вместе, решать — я один.

Баринов предпочитал не торопиться. Можно сказать, даже осторожничал. Нет, традиционные методы — ЭЭГ вкупе с биохимией и другие — применял не оглядываясь. Но на ментальном уровне, с гипнозом...

Здесь он непреложно принял тактику мелких шагов с десятикратной подстраховкой. Работа с мозгом — это даже не прогулка по минному полю. Это... это даже сравнить-то не с чем!.. После новых попыток сканирования мозг Банника по-прежнему представлялся совершеннейшей мешаниной запретных для внешнего проникновения зон, закрытых участков, непреодолимых барьеров и блоков.

Порой это ставило Баринова в откровенный тупик. Скажем, сравнительно просто он мог просматривать память Банника с двух- или трехлетнего возраста лет до десяти-одиннадцати, можно сказать, почти «гулять» по ней. Или погрузить его в глубокий транс, когда поведение пациента зависело только и исключительно от «внешнего управления». Или внушить, например, что тот гениальный художник, и Банник за полчаса делал на альбомных листах великолепные этюды-наброски для неведомых картин. Каких — не мог сказать и он сам, пробудившись. Причем рисовал исключительно животных — львов, слонов, медведей, носорогов, антилоп... Пожалуй, при других обстоятельствах, из него получился бы очень незаурядный художник-анималист. При том, что в жизни Банник рисовал по принципу: «Точка, точка, два крючочка, палка, палка, огуречик...»

Но стоило хотя бы намеком коснуться тех самых снов... Даже просто попытаться проникнуть в личность пятнадцатилетнего, двадцатилетнего, тридцатилетнего и так далее Банника, как у пациента мгновенно появлялись тревожные признаки чисто соматического характера — тахикардия, учащенное дыхание, быстро прогрессирующая каталепсия, резкое изменение температуры тела. Совершенно необъяснимо — согласно показаниям цереброскопа — снижалась активность головного мозга. Что естественно заставляло тут же прерывать сеанс. Во избежание, так сказать.

Потому-то гипнотические сеансы Баринов постановил проводить не более пяти-шести в месяц. По обстоятельствам. И к каждому готовился не менее тщательно, чем в былые времена к операции по вживлению электродов в головной мозг морских свинок, кроликов и собачек — расписывая поэтапно буквально каждый шаг: с возможными вариантами.

Ход сеансов двумя суперсовременными японскими видеокамерами писали на такие же японские видеомагнитофоны. Одна снимала общий вид, вторая фиксировала крупным планом подопытного.

«Разборку полетов» устраивали тут же, едва передохнув... Почти всегда выводы всех троих — его, Банника и Долгополова — совпадали или оказывались очень близки. Только вот, к сожалению, зачастую сводились к диагнозу участкового врача в историях болезней — «Ч.Е.З.», что в переводе на общечеловеческий гласило — «черт его знает».

Ночами Банник спал в лаборатории, оклеенный датчиками.

За четыре месяца случилось у него два «странных сна». Но — опять же! — ничего нового. Нина Васильевна Афанасьева — один в один: согласно внешним наблюдениям, согласно показаниям приборов. За исключением малого: о содержании снов Банник упорно и необъяснимо молчал. В сердцах Баринов даже обозвал его «чертовым партизаном», без какой либо реакции с его стороны.

Чем он занимался днем — Баринов не следил. Хотя сталкивались — согласно регламенту, принятому в НИИ: на пятиминутках, плановых совещаниях, на индивидуальных докладах руководителей автономных подразделений, отдельных теоретиков на «вольных хлебах» и тому подобное. Баринов ориентировался в административно-хозяйственных делах слабо, но, как ему представлялось, Банник на практике внедрил идею технократической системы организации управления без каких-либо элементов «народной демократии». А может, что вернее, военно-научную, как ни парадоксально соединение двух мало схожих понятий.

Надо признать, плоды эта практика давала.