И вот ведь какая неблагодарная зверюшка человек! Минуту назад я убегал из бездны, полной неизреченного ужаса, и Чистилище виделось мне блаженным приютом. А теперь мне показалось, что я попал в забытый богом ад.

Дул ветер, полный колючих снежинок… Уж не к нему ли взывал детский хор? Тогда испуг в голосах становился понятней.

Моё тело, одетое в дурно сшитый и грязный камзол, было обмотано тряпками, защищающими от ледяной стихии. Голову покрывала шапка с длинными ушами, закрывавшими щеки от ветра. Мои руки в рукавицах лежали на неподвижной железной скобе, и я чувствовал холод металла сквозь грубую толстую ткань.

Но эта кажущаяся суровость была, в сущности, блаженством по сравнению с вечным проклятием тех мест, откуда я только что выбрался. Зажмурив глаза, я стал крутить на четыре такта – и вскоре понял, что это благословенное действие не только утишает ум, но и помогает согреться. Последнее, однако, далось бы проще, не будь я так голоден.

Через некоторое время я убедился, что новое пристанище надежно и меня не унесет назад в бестелесность. Тогда я решился приоткрыть глаза и стал понемногу осматриваться по сторонам.

Неподалеку возвышалась деревянная башня с красным кирпичным фундаментом. На её вершине были укреплены лопасти – как на ветряной мельнице. Они неспешно вращались.

Мимо рам проходила заснеженная дорожка. Вдоль неё стояли большие расписные щиты вроде тех, что украшают улицы во время праздненств и карнавалов. На некоторых были надписи, на других – рисунки.

На щите напротив моей рамы был изображен седобородый муж преклонных лет, засунувший большие пальцы за поясок темной рубахи. На голове у него была мягкая круглая шапочка, делавшая его похожим на почтенного негоцианта. Рядом художник нарисовал черную крутильную раму с двумя колесами – первое было странно большим, второе совсем маленьким, но рама и руль весьма походили на те, что служили мне опорой.

Под изображением была надпись:

Вся жизнь человеческая есть только одно: движение к совершенству, которого никогда нельзя достигнуть, но к которому можно приближаться бесконечно, и все счастье человеческое только в этом движении, а не в достижении чего бы то ни было…

Толстой упоминался в «Аффидавите» – понятно, почему его портрет поставили так близко к рамам. Сперва я прочел слова «Круга чтения» как «Кручения», осознал ошибку, потом сообразил, что большой ошибки тут нет – и даже удивился, как тонко я понимаю язык Чистилища.

Рядом с Толстым высился другой щит, где соседствовали две картины, выписанные в мельчайших деталях с великим искусством.

Одна изображала просторный подземный ход с рейками для тележек на полу, как делают в некоторых рудниках – только рейки были не деревянные, а из ржавого металла. По подземелью шла толпа мавров с длинными ножами и железными палками в руках. На их шеях висели одинаковые украшения – колеса как на крутильной раме Толстого, только маленькие.

На другой картине видны были обрывистые островные берега белого камня. Их штурмовали с бесчисленных лодок все те же мавры с колесами на шеях. Они карабкались вверх по длинным лестницам, и было их так много, что делалось страшно.

Картины разделяла косая красная надпись:

ГЕРОИ ЛА-МАНША, МЫ С ВАМИ!

Между расписными щитами и крутильным рядом появилась процессия. Впереди шел вертлявый мужчина в ярких пестрых лохмотьях. Над его бритой головой поднимался голубой гребень из волос, украшенных разноцветными перьями. За ним шли прихвостни – жирные раскормленные мужики.

Я понял, кого вижу. Это был местный петух – что-то вроде капо, надзирающего за кручением. Здоровенные детины, шедшие за ним, назывались сявками.

Я знал про эти души много такого, чего не помнил в Вероне. Несмотря на свой хилый вид, петух был самым грозным здесь бойцом (если, конечно, не считать боебаб-стражниц), и никто из мужчин не мог ему противостоять. Но выходило так не из-за его силы, а из-за слабости, наведенной на остальных мужей через контрольную пломбу в голове. Такая же стояла и у меня…

Двое ближайших к петуху сявок несли по большому шару из грязного снега. Это были петушиные яйца. Символические, конечно. Петушиный променад был здешним ритуалом, приуроченным к первому снегу. Снега выпало мало, и яйца вышли серые и неровные, с приставшей сухой травой, похожей на волосню.

Шедшие за петухом сявки не крутили сами, поскольку вместе с петухом пребывали в отказе – но я знал, что именно они заставляют выходить на крутилово всех остальных. Необходимость в этом была, потому что даже здесь, в Чистилище, отнюдь не все спасались через Вольнобег.

Словно ощутив мою мысль, петух остановился, повернулся к нашему ряду, растопырил руки в стороны и угрожающе закукарекал.

Я на всякий случай отвел глаза. Все вокруг тоже опустили взоры.

Вид моих товарищей по Чистилищу не радовал. Обветренные, небритые, в грязном тряпье (я и сам был одет не лучше), они казались усталыми и печальными. Лишь двое или трое крутили размеренно и четко – то ли стараясь согреться, то ли всей душой уйдя в Вольнобег.

– Эй, крутила! – раздался женский голос. – Слезай. К тебе посетитель.

Я оглянулся.

Пока я смотрел по сторонам, ко мне незаметно приблизилась вооруженная короткой черной дубинкой дама в зеленом колете и такого же цвета штанах, заправленных в сапоги лихого кавалерийского фасона.

Я хотел уже в веронской манере пошутить над её видом – но сдержался, вспомнив, что здешние стражницы имеют над крутильщиками полную власть, а дубинки на их поясах бьют мелкими, но очень болезненными молниями.

– Посетитель удаленный, – продолжала она. – Подключим в кумчасти. За мной шагом марш, дистанция пять шагов.

Я слез с рамы и пошел по присыпанной снежком земле, стараясь не отставать – но и не слишком приближаться.

Схватка с Капо не прошла даром. Моё тело болело. Оно казалось слабым и усталым, словно дух мой поместили в оболочку пожилого человека. Или, может быть, просто сказывалось долгое недоедание.

Я поглядел на руки – и не узнал их. Короткие толстые пальцы, какие-то буквы, выколотые на фалангах. Черные ободки грязи под ногтями. Это был не я.

Но кто тогда?

Впрочем, пугаться не следовало. Мне доводилось слышать, что тело, в котором душа проходит Чистилище, подобно обретаемому во сне и может выглядеть безобразным – оно потребно лишь для последних актов духовной драмы. Больше того, ангельские силы специально делают его неприглядным, чтобы не вовлечь душу в соблазн. Если так, это им удалось…

Мы вошли в опрятный деревянный домик, проследовали через жарко натопленную комнату со множеством картин, знамен и бюстов (какой-то лысый дигнитарий строго глянул со стены прямо мне в душу) и попали в маленькую дощатую пристройку, где из мебели были только два повернутых друг к другу стула грубой работы.

На стене между ними висела большая черная плита, похожая на крышку саркофага. Ее покрывало множество мелких отверстий, а между ними блестели странные подобия стрекозиных глаз из филиграни и стекла.

Здесь было холоднее, и я пожалел, что мы не задержались чуть дольше в натопленной комнате.

– Проектор у нас древний, – сказала стражница, – можно сказать, доисторический. Зато отечественный. Умели ведь делать при крепкой власти. А как государя погубили, так все по швам и поехало… Садись, доходяга. Сейчас заведу.

Я не стал уточнять, о чём она говорит, и сел на один из стульев. Стражница вышла из комнаты и вернулась с чайником в руках. Подойдя к крышке саркофага, она перелила воду в торчащую из её бока воронку, а затем воткнула черную вилку на длинной веревке в выступ стены, где оказались совпадавшие с вилкой прорези.

Прошла минута, и в черной плите послышалось утробное бульканье. Стражница сделала серьезное и важное лицо.

– Греется водичка, – пояснила она, – сейчас парок пойдет… На дорогих ультразвук, а тут по-сермяжному.

Я не понял большей части сказанного, но насчет пара она была права – из дырочек на саркофаге потянулись прозрачные серые струйки. Внутри, видимо, было устроено подобие кипятильника вместе с кузнечными мехами – пар не поднимался вверх, а образовал нежное и почти незаметное облако.

Стрекозиные глаза на плите вдруг зажглись.

Крошечные красные и зеленые камушки не просто отражали дневной свет, падающий из окна, а добавляли к нему собственный огонь, словно сквозь них просвечивало невидимое солнце. Этот механизм явно имел сверхъестественную природу – но стоило ли удивляться таким вещам в Чистилище?

– Сейчас будет связь, – сказала стражница. – Сидеть тихо. Шуметь будешь, забодаю.

Она махнула своей дубинкой – угрожающим и непристойным для женщины жестом. Не следовало бы так в Чистилище, подумал я – но, возможно, грешные души не понимают другого языка. Не понимал ведь прежде и я сам…

Стражница вышла, и я остался один.

Прошла минута. Внезапно в облаке пара сверкнул свет – и прямо напротив моего лица возник мой Simulacro Invocante. Золотой череп и красный плюмаж выглядели весьма правдоподобно. От изумления я не сразу понял, что передо мной мираж, наведенный в облаке пара.

Меня охватил ужас.

Видимо, моё общение с Ломасом было настолько греховным чародейством, что никакие усилия в Чистилище уже не могли его искупить… Я ведь даже не помнил, что происходило при наших встречах – а если там совершались страшные колдовские святотатства? Вдруг мы оскверняли христианские алтари дикими плясками во славу Вульвы и Бафомета или творили какую-то подобную мерзость? И через миг мне про это напомнят…

Череп поглядел мне в глаза желтыми глазницами, и я услышал низкий мужской голос:

– Добрый день, Марко. Я Ломас. Это со мной ты встречался, возливая граппу перед золотой фигуриной. Ты не помнишь, как я выгляжу, но сейчас увидишь меня в моем подлинном виде… Вернее, в том облике, какой я принимал во время наших свиданий.

В облаке пара сверкнула радуга (скорее, её мелкие дребезги), и блестящий череп исчез. Вместо него напротив меня появился пожилой сухощавый мужчина с лицом аристократа или военного, сидящий на темном троне. На нем был строгий черный наряд с лампасной нитью и несколькими золотыми значками – и какое же облегчение я испытал, различив среди них маленький крестик!

Темный и злой дух не пометит себя этим знаком. Что бы мы ни думали про земных служителей церкви, этот благородный символ обещает милость и сострадание – и будит в душе лучшие её силы…

– Как к тебе обращаться? – спросил я.

– Называй меня просто Ломас.

– Скажи, Ломас, я буду прощен? Или проклят?

Ломас сощурил глаза.

– Я не знаю ответа на твой вопрос, Марко. Поэтому скажу всю правду как есть – но она такова, что тебе будет весьма сложно её понять.

Я сглотнул.

– Слушаю.

– Мы нечто вроде инквизиции из неведомого тебе мира. Мы расследовали исчезновения людей, живших отдельно от тел. Теперь мы знаем, когда и как это происходило. Видимо, исчезнувшие стали чем-то вроде высших богов обособленных от нас измерений. Они ушли туда полностью, уничтожив всякую связь с нашим миром, и сделались владыками новых инфернальных циклов.

– А что это значит?

– Они будут долго раскручивать колесо становления. Неизмеримо долго. А потом это колесо начнет вращаться в другую сторону и станет скручивать их самих, без всякого Вольнобега. Они обустроились на много эонов. Но, как говорил Вася Атлет, помирать им все равно придется прямо сейчас.

– Я ничего не понимаю, – пожаловался я. – При чем тут я?

– Ты… Ты участвовал в расследовании. Нам удалось защитить твою душу от великого греха и погибели. Но произошло несчастье. Мозг, на который ты опирался, исчез… Ты помнишь, как это случилось?

Видимо, он говорил о секунде, когда реторта с гомункулом взорвалась и все вокруг поглотил свет. Я кивнул.

– Древняя магия оказалась сильнее наших ухищрений, – продолжал Ломас. – Нам придется многое изменить в протоколах.

– В каких протоколах?

– Неважно. Слишком долго объяснять, а времени нет. Скажу честно – мне непонятна твоя природа.

– А что в ней непонятного?

– Существуют три возможности того, чем ты являешься, Марко, – сказал Ломас.

– Какие же?

– Первая – ты секвенция кода… Извини, так тебе сложно… Последовательность значков и символов. Как бы шифр из множества алефов в волшебном гримуаре, рассказывающем про итальянского мага, вставшего на путь искупления после долгой череды грехов… Длинный запутанный текст. Книга, которую можно поставить на полку.

– Вторая возможность?

– Она в том, что ты заблудившийся дух, помнящий лишь свои веронские сны.

– Так. А третья?

– Третья в том, что первое каким-то образом уживается со вторым.

– Что это значит?

– Я не могу объяснить, – развел руками Ломас. – Я не знаю, как выразить это на понятном тебе языке.

– Я приму любое истолкование. Я не так уж и глуп. Говори на своем языке, и я попытаюсь узреть истину.

– Хорошо, – сказал Ломас, – но не проси разжевывать каждое слово. Ты помнишь священные тексты Вольнобега, прочитанные в Чистилище?

– В целом да. Аффидавит, конечно, я запомнил хуже. Он слишком глубок, и я не постиг его до конца.

– Последовательности кодов и символов, создающих симуляцию, мало отличаются от последовательности импульсов и реакций, складывающихся в личность. Если считать, что и то, и другое воспринимает Бог как единственный окончательный субъект, разницы нет вообще. Мы знаем про Бога лишь одно – он может все. Ты ещё со мной?

– Допустим, – сказал я неуверенно.

– Поэтому возможны все три варианта, о которых я говорил. Возможно даже то, что это на самом деле один и тот же вариант, и другого не бывает вообще.

– Не стану лгать, что я тебя понял, – ответил я. – Просто объясни – спасусь ли я?

Ломас задумался.

– Это сложный теологический вопрос, – сказал он наконец. – Немыслимо, чтобы душа могла спастись через черную магию по милости колдовского гомункула… Но…

– Что «но»?

– Сделанный тобой выбор может помочь. Ты не попросил власти над мирозданием, как собирался твой соперник. В тот самый момент, когда ты находился на вершине колдовского могущества, ты отбросил силу и отдал себя божьей любви. Тому, кто принес столь великую жертву, многим и воздастся… Именно подобное движение души и спасает. Причем гораздо более страшных грешников, чем ты. Вернее, спасает не сам верный выбор. Он лишь открывает двери милости Господа…

Я хотел сказать Ломасу, что поступил по его совету – но в голову мне пришла другая мысль.

– А если я просто последовательность символов?

– Если ты – последовательность символов, – ответил Ломас, – вопрос бессмыслен. Это будет в лучшем случае симуляция спасения, у которой не окажется свидетелей. Спасение возможно, если ты живой дух. Но нет способа узнать это, не сыграв драму до конца. Получить ответ сможешь только ты сам.

– Что значит – сыграть до конца?

– Контракт с бутиком уже выполнен. С твоей симуляции снимаются сетевые мощности. Она должна так или иначе завершиться. Но для тебя – я исхожу из того, что ты каким-то образом есть – важно, что при этом произойдет.

– Именно, – сказал я. – Вот именно.

– Есть единственный путь это выяснить, – продолжал Ломас. – Сейчас я исчезну, и ты увидишь на моем месте дверь. Войди в неё. Дальше ты будешь один. Возможно, тебя не будет вообще.

– Меня кто-нибудь встретит?

– Я не знаю.

– А ты, Ломас?

– Я не участник твоей драмы. Я лишь служитель Господа. Но я на твоей стороне.

– Если меня на самом деле нет, тоже?

– Даже если тебя нет, я на твоей стороне все равно.

– Почему?

– Потому что в окончательном смысле нет никого из нас. Есть только Сущий. Но не гонись за силлогизмами, Марко. Держись простой и понятной сути. Я действительно не знаю, какой окажется твоя судьба. Это узнаешь только ты сам. Здесь начинается тайна. Ты готов?

– Могу я покрутить педали ещё хотя бы неделю? Это благое деяние исцеляет мой дух.

– Времени нет, – сказал Ломас. – Тебе придется войти в неведомое прямо сейчас. Тело, к которому ты привязан, не твоё. Вы случайные попутчики. Не спрашивай ничего больше – я объяснил все, что мог.

– Хорошо. Что мне делать?

– Я уже сказал. На моем месте возникнет дверь. Войди в неё. Прощай, Марко. Я буду за тебя молиться…

Ломас исчез. А через миг я увидел дверь.