Вспышка. Барабанная дробь в ушах. Мне показалось, что я с разбегу пробил огромную венецианскую маску из жеваной бумаги. Удар не причинил мне вреда, но я потерял равновесие и повалился на пол.

Это значило, что под моими ногами снова появился пол.

Я поднялся на ноги и огляделся.

Вокруг была лаборатория Эскала. Но я узнал её с трудом.

Однажды в детстве мне довелось войти в подвал, запертый почти век назад. Помню, как поразило меня тление, разъевшее все внутри. Сейчас мне показалось, что я туда вернулся – так состарилось все вокруг.

Я находился в том же месте, где потерял равновесие в начале своего безумного путешествия, словно упал на пол и проспал несколько столетий.

Там, где напротив меня стоял Капо, теперь мокрело что-то странное. Это были как бы тончайшие кровавые макароны, повешенные сушиться на потолок. Я видел нити бархата и кожи из одеяния венецианца, перемешанные с остатками его тела. Пока я разглядывал это непотребство, большой кусок мокрого фарша отделился от потолка и шлепнулся на пол.

В нем блеснул металл. Я наклонился и поднял золотое кольцо. На нем была гравировка – песочные часы и коса.

«Ты победил. Но миру пришлось очень долго ждать».

Я поглядел на верстак, где стояла реторта с гомункулом. Это место совсем не было затронуто тлением – видимо, Исполнитель окружил себя защитным коконом.

«Сколько времени прошло?»

«Для меня его прошло столько же, сколько для тебя, – ответил Исполнитель. – А сколько его прошло за этими стенами, я не знаю. Но не советую выходить из лаборатории. Ты не встретишь никого из знакомых тебе людей».

«Это не слишком пугает, – сказал я. – Будет меньше желающих меня убить».

«Убить тебя могут все равно. На твоем месте я объявил бы желание не откладывая. Потом могут возникнуть сложности…»

«Ты знаешь, чего хотел Капо?» – спросил я.

«Знаю. Но не проси меня открыть это».

«Почему?»

«Его желание имело такую природу, что ему пришлось умереть. Есть вещи, слишком глубоко меняющие мироздание. Им противятся духи и боги».

«Ты хочешь сказать, что я победил нечестно?»

«Ты победил честно. Но в этом одна из причин твоей победы. Теперь говори, чего хочешь, и быстро».

Я вздохнул и решился.

«Я хочу любви. Милосердной божьей любви. Того, что называют по-гречески «Агапе». Пускай она изольется на меня, и я буду прощен и принят…»

За время, прошедшее с последней встречи с духом-покровителем, мне так и не пришло в голову ничего лучше.

Какие бы дивные блюда не пекли на адской кухне, язва в центре моего существа делала их несъедобными. Мне не хотелось услаждать свою утробу, крича при этом от боли. Мне хотелось одного – исцелиться от раны.

Исполнитель разразился жутким ухающим хохотом.

«Ты столько лет шел по левому пути, чтобы в конце концов повалиться Богу в ноги? Ты хочешь божьей любви?»

«Да».

«Но почему ты думаешь, будто лишен её прямо сейчас?»

Я не нашелся с ответом.

«Ты хочешь попросить того, что изливается на каждую душу само по себе? Но стоило ли из-за этого так стараться? Достаточно было стать монахом. А ты овладел величайшей силой в алхимии – и собираешься потратить её таким странным образом?»

«Мы все не очень умны, – ответил я. – Если любовь изливается на каждую душу, моя слишком поражена распадом, чтобы я мог это ощутить».

«Значит, ты хочешь исцелить ее?»

«Именно, – сказал я. – Или ты можешь посоветовать что-то лучше?»

«Нет, – ответил Исполнитель. – Не могу. Но душа – это часть Бога. Я не властен над Богом. Я сделаю то, что сумею. А как решит Господь, я не знаю. Это увидишь только ты сам».

«Ты не можешь выполнить даже такого простого желания? – спросил я изумленно. – Какой же ты тогда Исполнитель?»

«То, чего ты просишь, гораздо сложнее того, чего желал Капо. Божья любовь похожа на свет. В нем не отказано никому, но некоторые прячутся от него сами… Я помогу тебе выйти из тени. Сейчас ты получишь то, чего пожелал, Марко».

В реторте вспыхнул свет, и она взорвалась.

Взрыв этот был так силен, что исчезло все, включая меня самого.

Когда я пришел в себя, я не чувствовал ни боли, ни страха. Исполнитель сгинул в этой вспышке вместе с моим прежним миром. Случившееся и было исполнением моей просьбы.

Я понял, что гомункул уничтожил не только себя, но и мою физическую основу. Лишь так могло исполниться желание, не ограниченное ничем. Это было неизбежной платой за нашу встречу.

Но я каким-то образом существовал.

Вот только я ли прежний?

Исполнитель сказал: «Это увидишь только ты сам…»

Я летел в пустоте среди колодцев вечности. Но теперь я не видел диска Селены. Тела у меня тоже не было – во всяком случае, знакомого. Осталось только внимание, несущееся над черным бархатом бесконечности. И ещё я чувствовал нечто, чего не заметил во время поединка с Капо.

Пространство вокруг вовсе не было пустым.

Его населяли бесплотные демоны, о величии и мощи которых не способно поведать человеческое слово. Не надо было устремлять на них взор, чтобы сжаться от страха – одной догадки об их существовании уже хватало.

Пустота состояла из демонических сумм. Вернее, чтобы не возводить на пустоту хулы, скажу так – полная сумма всех демонов схлопывалась в ноль. Их было бесконечно много, и мощь их казалась немыслимой – но вместе они оказывались ничем. Ничем вообще.

Эти сущности терзали и глотали друг друга невообразимыми путями, становясь от этого все могущественнее, а когда какой-то демон делался чересчур силен, на него нападало сразу несколько могуществ слабее, и вместе они высасывали его силу.

То, что я созерцал, было недоступно человеческому уму. Это не были звери, рвущие друг друга на части, как может показаться из моих слов – скорее вихри, водовороты, астральные облака, намерения и силы, вечные устремленности, отвергнутые законы мироздания, раскаты гнева и страсти. Если иные из них делались так сильны, что их уже не могло пожрать ничто вокруг, они падали в колодцы вечности.

Некоторые бестелесные сущности тонкой природы походили на нарастающий ужас. Они казались страшнейшим из возможного – до мига, когда их поглощал другой ужас, ещё более невыносимый. Там же обитали духи, сотканные из ненависти и гордыни, презрения и нетерпимости. Но главной мерзостью были духи зла, надевшие маску любви. Я много раз ощущал их присутствие на земле, просто не понимал, что именно передо мной.

У этих существ не было физической формы, но имелось некое её подобие – оно состояло в последовательности мыслей и переживаний, наваливающихся на рассудок.

В том, что я видел, присутствовала также и красота – грозная и невыносимая. Но она сочилась страданием, и надо было быть вельзевулом, чтобы наслаждаться ею. Я не годился этим сущностям даже в качестве пищи. Ни мне, ни Капо нечего было делать в их мире – так я подумал сначала.

Но человек мог войти в него и стать одним из вихрей зла сам. И я почти преуспел – именно в этот безысходный круговорот пожирателей и пожираемых вела дорога, по которой шел испуганный и беззащитный мальчик, соблазненный когда-то песней колдуна…

Почти?

И вдруг я понял – я вижу этих демонов, потому что сам сделался одним из них.

Я убивал людей. Я жаждал власти над творением. Словно вождь дикарей, я приносил себе в жертву других. И теперь я оказался среди таких же существ, только ушедших по пути зла гораздо дальше. Я стал мальком, выпущенным в океан чудовищ. Вот куда вела дорога могущества…

Отныне я мог соревноваться во зле с другими обитателями черноты – точно так же, как в Вероне соревновался в пороках с людьми.

Но я больше не хотел могущества. Я хотел одного – чтобы бесконечный ужас кончился. А сущности, обитавшие здесь, дышали им как воздухом.

Я не был слаб, нет. Просто у меня не было годящихся для этого мира жабр. Конечно, я мог отрастить их – но станет ли тот, кому знаком светлый покой ума, собирать сливки темной радости на грязи страдания?

Моё сердце уже повернулось в другую сторону.

Вот только не проклят ли я навечно?

Я был в Чистилище. Я пытался спасти душу. И мне казалось, что я понимаю путь…

Воспоминание о Чистилище придало мне сил. Если я теперь бестелесный дух, быть может, я смогу туда вернуться? Вдруг спасение ещё возможно?

Но что это такое – спасение?

Я вспомнил диспут двух монахов, слышанный в детстве. Первый из них говорил так:

– Что спасется? Мне это неведомо. Допустим, я бутылка вина. У меня есть вкус и аромат. Есть цвет. Есть даже муть на донышке. Вино так себе, но таков уж я. Теперь скажи, ты слышал про Фаддея Флорентийского, благочестивого алхимика?

– Нет, – отвечал второй.

– Он жил задолго до нас – и первым получил из вина с помощью перегонного куба то, что назвал «aqua vitae» или «aqua ardens». Он уподобил этот процесс внутренней алхимии. Сегодня многие делают такую горючую жидкость на продажу, и не только в монастырях.

– Ты говоришь про spiritus vini?

– Именно. Я про винный дух. Он почти не зависит от сорта вина, из которого получен. Вино может быть кислым или сладким, красным или белым – но из перегонного куба капает одна и та же горючая прозрачная вода. Скажи, если спасение души есть подобная алхимическая процедура, разве можно говорить, что спасаются разные сорта вина? Ведь получается из них одно и то же. Если я – это вино, пусть плохонькое, но со своим ароматом и букетом, можно ли сказать, что перегонка спасет именно мою душу?

Второй монах не нашелся с ответом.

– И если это не так, – продолжал первый, – почему мне, вину, должен быть интересен тот spiritus, что выйдет из меня при возгонке? Им буду уже не я. Пусть даже это будет часть Бога – но Бог тогда просто заберет своё. А мне – мне! – никакого спасения нет. Какое дело вину до полученного из него духа?

Тогда мне показалось, что первый монах победил в споре. А сейчас я видел, до чего он был глуп. Конечно, вину нет дела до спирта, которым оно станет после перегонки. Но ведь и спирту не будет дела до вина, которым он прежде был!

А если перегонка даст не спирт, а какойнибудь вонючий скипидар? Вдруг при возгонке в реторту попадет отрава, и её нельзя будет отделить от горючей основы? Какие-нибудь зловонные масла? Ведь такое бывает – попробуйте купить эту самую акву на веронском рынке, и поймете, о чём я.

Какое дело вонючему сивушному спирту до цвета и запаха вина, из которого он получен? До его букета и крепости? До его цены? Он ощутит лишь свою вонь…

Я только что видел космическую клоаку, куда сливается подобный яд – и никому из её обитателей не важно, чем они были прежде. Макиавелли хвалился, что в аду он будет наслаждаться обществом пап, королей и принцев – боже, какой дурень!

Вот зачем нужна высокая алхимия спасения. Блажен тот, кто успел изучить её при жизни – или был допущен к ней хотя бы в Чистилище…

Я находился во мраке – но чувствовал, что в мире есть свет. Сейчас он был крохотной белой точкой, как бы единственной звездой на небосклоне – так глубоко в бездну увели меня грехи. Но эта далекая точка была вратами в иной мир. Там ждало спасение.

Я понял, что могу сделать лишь одно.

Я представил себе, будто у меня до сих пор есть тело. Потом я вытянул руки вперед и положил их на воображаемый руль. Согнув ноги, я поставил их на неощутимые педали – и стал мерно крутить их, сначала просто так, а затем на четыре такта, как объяснял блаженный Вася Атлет.

Вот это и есть мой перегонный куб, понял я. Это и есть алхимия – единственная настоящая. А все мои операции с золотом для венецианских злодеев – дурной сон в летнюю ночь.

Я и смотрел этот страшный сон всю свою жизнь, думая, что иду по левому пути. Но в божьем мире нет особого пути для избранных. Вернее, он есть – но я уже знал, куда он ведет.

Как смешны казались теперь человеческие суждения о божественном!

Мне вспомнилась жившая в Вероне ученая дама. Она была весьма образованна и умна, и на неё, конечно, поступало много доносов. Эта дама всю жизнь изучала древние рукописи, ездила в Святую Землю и объявила в конце концов, что знает, как возникли Бог и вера.

Не хочу умалить её мудрость, но что она постигла? Это как если бы она осмотрела лежанки в публичном доме, пробежалась по рыночному ряду, где продается облепленная мухами еда, и стала ходить по соседям, рассказывая, что поняла, как возникает и возрастает человек, и в чём его состав и природа.

И ведь по-своему она была бы права – вот только Господь не сподобил её узреть главное.

Смысл её речей был такой: вера возникает из понятных уму истоков, а если так, стоит ли ожидать, что через неё можно спастись? Да и само спасение тогда обман и выдумка. Значит – ученая дама этого не говорила, но точки соединить может и дурак – воруй, жри, пей, сливайся с домашней птицей и что там ещё у свободных умов по списку.

Но вера рождается не на земле, а на Небе. Умникам, соблазненным мартышкиными гримасами рассудка, кажется, что росток её змеится вверх – от материальной реальности к воображаемому духу. Но на деле он нисходит вниз, из вечного света в зыбкий земной сумрак.

Это не мы выдумываем свет из страха перед тьмой. Это свет находит подходящую земную форму и, пройдя сквозь неё, делает её своим источником. Поэтому на земле столько разных вер, и в каждой живет и дышит истина – именно такая, какая нужна человеку. Нужна как воздух.

Верно, люди дерутся между собой из-за её символов и убивают друг друга. Но людей убивают и за два ассария – вера тут ни при чем. Вера – это не компендиум древнееврейских сказок, а живой огонь духа. Она совершенна и чиста, как любое пламя. Несовершенны люди, устраивающие пожары.

Человек, потерявший все, униженный судьбой и сокрушенный сердцем, может прийти к Богу – и получит утешение. Но вряд ли ему поможет ученая дама, много лет исследовавшая древние подстилки и подсвечники, чтобы доказать, будто Бог – это человеческая выдумка…

Однако лучше не вступать в этот спор даже в собственном сердце. Довольно помолиться, чтобы венецианские инквизиторы не пустили бедняжку на мандрагору.

Такова же, понял я, вся человеческая мудрость, пытающаяся уловить разумом лежащее за его пределом… Таинственны пути Господа, и смешон человек, думающий, что постиг их своим мозжечком.

Мой ум делался все спокойнее и яснее, и страшные видения исчезали. Вернее, они продолжали возникать, но четыре такта благословенной крути дробили любую кручину на части и делали её ничтожной. Я вращал педали как учил Вася Атлет, и это продолжалось так долго, что потеряло смысл вычислять, сколько прошло времени.

Наконец мой разум окончательно склонился к Вольнобегу и стал подобен зеркалу. А потом исчезло даже оно. И тогда я узрел еле заметное дрожание света со всех сторон – и услышал испуганные детские голоса, поющие где-то в вышине:

Я слышал эту песню в Чистилище – она часто звучала, пока мы крутили педали. Я помнил, что особенно трогал меня именно этот испуг, просвечивающий в звонкой радости хора. Кому из нас в детстве не страшно? И как смешны эти страхи кажутся потом…

Я сосредоточился на четырех тактах, время от времени перенося внимание от ног к уму, чтобы убедиться в его свободе от кручины. И скоро детский хор стал звучать со всех сторон, как происходило во время крутилова (мне вспомнилось это неземное слово). Потом мои руки и ноги начали оплотняться… И вдруг я ощутил зверский холод.

У меня появилось тело.

Я прибыл в Чистилище. Все было прежним – и иным. Наверно, потому, что я оказался здесь уже не во сне, а наяву.

Мои видения во время припадков и раньше не уступали яви по отчетливости. Но я всегда возвращался из них в Верону.

А сейчас возвращаться было некуда.