Мой наставник-сарацин рассказывал, что Пророк Мухаммад был восхищен на небо и пережил там множество событий за время, занявшее на земле долю мгновения. Это в мусульманской вере называется «Исра и Мирадж».

Теперь я знал – подобное возможно.

Вот только я не был ни пророком, ни даже праведником.

Я помнил, что низвергся в Чистилище, где читал чрезвычайно странную книгу (так, наверно, и положено чернокнижнику на том свете). С одной стороны, это был мой гримуар (на что указывали сдвоенные алефы), но одновременно и какой-то другой кодекс с таинственным глубоким смыслом.

Во сне я понимал прочитанное. Но воспроизвести его после пробуждения было невозможно. Речь шла о безумных событиях и невероятных идеях, и содержание манускрипта нельзя было никак соотнести с реальностью. Так бывает, впрочем, с любой читанной в сновидении книгой – смысл её остается во сне, как блеск гальки в морской пене.

Главное было в другом. Теперь я твердо знал – Чистилище существует. Похоже, молитва исповедника все-таки дошла до небесных властей…

Надо мной плавали два розовых пятна. Лица, понял я.

Луиджи. Рядом – слуга по имени Пьетро, ведавший у Эскала туалетными горшками и женщинами («на камне сем стоят мои ночные вазы», неблагочестиво шутил про него покойный герцог).

Слуги помогли мне встать и оправить одежду. Моя венецианская роба и бутылочная корона оказались в порядке. Пьетро и Луиджи глядели на моё новое лицо без всякого удивления – наверно, трансформации герцога были им привычны. Их также не удивил мой припадок – видимо, быт Эскала приучил их к подобным сценам.

Когда я окончательно пришел в себя, Пьетро удалился.

– Все в порядке, – сказал я Луиджи. – Все хорошо…

– Вы не перепутали маску, господин? – спросил он.

– Сойдет, – ответил я.

Я вел себя неразумно – следовало деликатно выяснить, какую из масок надеть. Но мне было не до них.

Я ощущал невыносимый стыд за случившийся припадок, словно я публично совершил нечто позорное. Впрочем, мне говорили, что таково свойство падучей.

Мы вернулись в комнату Луиджи и вошли в секретный ход. Связной нажал на рычаг в стене, и проход закрылся. Под ногами была уходящая вниз винтовая лестница.

Осторожно шагая по её ступеням, освещенным лишь лампой в руке Луиджи, мы спустились по каменной шахте. Здесь не было ни единого окна. Толщина стен в замке Эскала допускала устройство подобных проходов – в Вероне шептались, что дворец герцога пронизан тайными коридорами как сыр дырами. Теперь я видел: это не просто слухи.

После долгого спуска мы вышли в подземную полость или пещеру. Эхо наших шагов зазвучало иначе. Здесь тоже было темно, но пахло уже по-другому – тиной и рекой. Я ощутил на лице легкий сквозняк.

Луиджи раскрыл дверку своей лампы и зажег от неё укрепленный на стене факел. Когда тот разгорелся, я смог наконец рассмотреть, куда мы попали. Это была не пещера, как я сперва подумал, а продолговатая зала, разделенная надвое узким бассейном.

Бассейн был длинным, от одной кирпичной стены до другой, и походил на отрезок канала, обрамленный камнем – как если бы Эскал решил устроить у себя в подвале крохотный кусочек Венеции.

В бассейне ждала черная лаковая гондола с полотняным навесом. Под ним стоял единственный стул. Видимо, лодка предназначалась для одного пассажира.

Луиджи указал мне на гондолу (его жесты стали куда менее почтительными, чем на поверхности). Я удержался от вопроса, как он собирается плыть через стену – и правильно сделал: то, что случилось дальше, изумило меня своей мрачной поэтичностью.

Дождавшись, пока я дойду до лодки и устроюсь на стуле, Луиджи погасил факел, а затем повесил лампу на крюк рядом с моей головой. Света вокруг стало значительно меньше. Теперь я не видел дальних стен бассейна – только воду, причал и отражение огонька в черном лаке гондолы. Оглянувшись, я мог увидеть и самого Луиджи.

Он встал у меня за спиной, вооружился шестом и плавно толкнул лодку вперед. Гондола поплыла по бассейну. Я ожидал, что из мрака перед нами появится кирпичная стена, но этого почему-то не произошло.

Я мог судить о скорости нашего движения по проплывающим мимо каменным плитам. Мы должны были преодолеть расстояние до стены уже несколько раз, но впереди виднелся только мрак, и огонек нашей лампы уходил в него все дальше.

Я не слышал прежде о подобном трюке. Мне стало интересно, смогли бы мы сделать то же самое, не погаси Луиджи факел, и что тогда случилось бы со стеной. Впрочем, я не собирался спрашивать об этом кормчего – глупость такой постановки вопроса была понятна.

Я даже знал, как ответил бы герцог Эскал, если бы этот вопрос задали ему.

«В политике и черной магии не бывает «если». Бездна отвечает воззвавшему – или нет. И это все…»

Глубина и точность такого понимания наполнили меня уверенностью в себе. Я видел правила игры. Можно было не бояться будущего…

Мне стало интересно, где мы сейчас – так и движемся по каналу, удлиняющемуся с каждым толчком шеста? Я начал вглядываться в полумрак и, когда глаза привыкли к нему, различил по бокам лодки каменные стены, освещенные нашей лампой.

Мы плыли в каком-то тоннеле.

Он был сделан из массивных каменных плит, плотно пригнанных друг к другу. Сколько сил, должно быть, ушло на строительство этого подземного акведука. На такие подвиги были способны разве что римляне…

Нет, ещё египтяне.

Чтобы создать великую и прекрасную культуру, преодолевающую века и эпохи, для начала надо сделать половину людей рабами. А ещё лучше всех. Ещё одна государственная мысль.

Мимо проплыл высеченный на плите профиль египетского царя в бутылочной короне. Я не особо удивился.

Почти такой же головной убор был на мне, только у египетской бутылки горлышко располагалось в центре, а у моей было смещено назад. У египтян, впрочем, имелась и такая тоже – скоро я увидел её на другом барельефе. Видимо, венецианцы взяли за образец своей карно дукале именно египетскую корону. Старинных статуй в Венеции полно.

Правда, короны фараонов были из золота, а моя шапка – из твердой легкой парчи… В Египте, продолжал щебетать мой ум, наслаждения владык были утонченней наших. Египетские цари считались божествами. Им не приходилось притворяться, что они разделяют с рабами одну и ту же мораль.

Боги, например, женятся на сестрах и не отказывают себе ни в чём вообще. То же делали и древние владыки. А в нашей тюрьме духа это невозможно. Доступен лишь тайный грех, но какая в нем услада?

Из темноты выплыло сразу несколько фресок, изображающих египетские пиры. Особенно трогали полуголые танцовщицы с отъеденными на барских харчах животиками – это во все времена был первый символ зажиточности. Кормили египетских девочек хорошо, не то что веронских волчиц…

– Господин, – услышал я сзади голос Луиджи, – так мы никогда не прибудем. Когда вы отвлекаетесь, мне трудно направлять лодку.

Я оглянулся. Луиджи, совершенно мокрый от пота, глядел на меня с тихим упреком.

– Извини, братец, – сказал я. – Я забылся.

Похоже, я не понимал до конца природу нашего путешествия – и мой самодовольный ум, цепляя стены своим вниманием, тормозил лодку.

Или, быть может, своим интересом к окружающему я создавал ту самую протяженность, которую мой кормчий вынужден был преодолевать? Я уставился в пол гондолы. Луиджи за спиной облегченно вздохнул.

Уверенность в собственной мудрости, только что услаждавшая меня, исчезла. Человеческий ум по природе слаб и бродит в потемках. Понимая одно, обязательно упускаешь из виду другое. Смири гордыню, Марко. Ты не знаешь, что впереди… Вернее, не впереди, а там, куда мы направляемся.

Вскоре я задремал, и видения кончились. Я чувствовал движение, но у меня не возникал вопрос, где именно мы движемся и каким способом. Я больше не мешал Луиджи делать своё дело.

Когда лодка остановилась, я открыл глаза.

Гондола прибыла на подземный причал. Он походил формой на тот, откуда началось путешествие – такой же зал с бассейном от стены до стены – но все здесь было намного крупнее. Зал освещали два факела в центре. Своды потолка поражали высотой.

У воды стояли статуи нимф. На стене возле гондолы остались следы античной мозаики с менадами на пиру. Это была, похоже, затопленная часть древнего дворца.

Лодка уперлась в причал, и я сошел на камень.

– Совет уже собрался, – сказал Луиджи почтительным шепотом.

С причала вверх вела мраморная лестница. Она кончалась аркой с дверью – словно фасад палаццо перенесли под землю.

– Луиджи, – ответил я слабым голосом, – припадок отшиб мне память. Потом я вспомню сам, но сейчас ответь мне быстро – куда мы идем?

– Это подземное святилище, – отозвался Луиджи. – Вы прибыли для встречи с Советом.

– Советом Десяти? Или Советом Сорока?

– Составы бывают разными.

– Да-да, – сказал я, – припоминаю… Мне следует войти?

– Не спешите, господин. Когда перед входом загорится лампада, это значит, Совет ждет вас…

Я глянул вверх. Возле арки была лампа, но огонь в ней не горел.

– Побудь со мной, Луиджи. Я не хочу оставаться один.

Луиджи посмотрел на меня испуганно.

– Мне следует привязать гондолу и ждать вас в специальной комнате.

– Да-да, – сказал я. – Это все припадок. Делай как обычно.

На середине лестницы я услышал плеск и оглянулся.

Луиджи орудовал шестом, уводя свою ладью.

Я хотел посмотреть, как она войдет в почти невидимую в полумраке стену – но сообразил, что моё любопытство не даст этому случиться. Я зажмурился. Вода плеснула ещё пару раз, и все стихло. Когда я открыл глаза, черной гондолы внизу не было.

Прошло с четверть часа после того, как Луиджи исчез, и я увидел, что лампа над дверью горит. Когда и каким образом её зажгли, я не заметил.

Дверь под аркой была в полтора моих роста – словно раньше здесь жили гиганты. Впрочем, такой стиль любят не только гиганты, но и флорентийские менялы. Палаццо Питти, только под землей.

Дверь открылась неожиданно легко. За ней висел шелковый занавес. Я проскользнул между его складками, и…