В личных покоях герцога было много странных безделушек – сделанные из человеческой плоти амулеты (целая вязанка сушеных ушей, например), мумифицированные кисти, оправленные серебром пальцы и так далее. Все это слишком напоминало церковные мощи, чтобы пугать всерьез. Но один найденный предмет все-таки вызвал у меня страх.

Это была палочка длиной в ладонь и толщиной около пальца, из розоватого благоухающего дерева. Ее покрывали следы зубов.

Такие вставляют в рот во время припадка падучей.

Палочка лежала на золотом блюде. Блюдо стояло на дубовой тумбе. Рядом из дырки в стене свисала лента красного шелка для вызова слуг – почти такая же, как в кабинке для исповеди. На полу возле тумбы лежал ковер с мягкими разноцветными подушками.

Видимо, Эскал страдал падучей. Когда припадок начинался, он зажимал палочку зубами, дергал ленту – и валился на подушки, а дальше на помощь приходили слуги.

Маска Эскала в совершенстве копировала его тело. Даже его запах отличался от моего. Но унаследую ли я его падучую? Это вообще болезнь тела или духа?

Ответы мне предстояло выяснить в самое ближайшее время. Но я знал теперь, что делать, если это случится. Палочка, лента, подушки.

Поскольку я долго наблюдал за интимным бытом герцога и знал его манеру общения со слугами, новая роль давалась мне без особого труда. Но в первые две недели я на всякий случай изображал запой.

Ну, не совсем изображал – притворяться пьяницей мне не надо. Коллекция вин Эскала была превосходной, и я знал, какие сорта он любит. Слуги и помощники могли списать мои ошибки на мальвазию из Фриули, и её же хотело моё сердце. Значит, такой образ действий был должным и одновременно желанным, то есть гармоничным. А что в жизни выше гармонии?

Скоро я освоился с делами.

У Эскала было несколько доверенных консильери, которые, собственно, и выполняли функции городского управления. Они приходили для доклада после обеда, полагая, что господин в это время добрее. Вопросы с переплавкой золота и чеканкой монет обсуждались вполголоса, но именно здесь я был в курсе всех деталей.

Один из секретарей спросил:

– Монетный двор спрашивает, когда ждать золото. Я слышал, что алхимик Марко нас покинул. Он вернется?

– Марко всегда будет с нами, – ухмыльнулся я.

– Вы его срисовали, ваша светлость?

Я кивнул, и секретарь восхищенно улыбнулся.

Срисовали. Вот как это называлось во внутреннем кругу. Советники знали про Эскала если не все, то многое. Ничего, подумал я, скоро освою роль в совершенстве. А в случае чего сошлюсь на утерю памяти из-за враждебного колдовства. Эскал на это жаловался – с алхимиками такое бывает.

После того, как меня дважды осмотрел личный доктор герцога, я успокоился. Подозрения возникли бы в первую очередь у него. Вероятно, иногда я вел себя не вполне как Эскал. Например, я охал и морщился, когда лекарь смазывал мои болячки жгучей ртутной мазью, Эскал, скорей всего, бил его по морде, на что указывал желто-синий синяк под глазом бедняги. Но врач собственными глазами видел перед собой жирное и сильное тело герцога. Заподозрить узурпацию было невозможно.

Кстати сказать, этого лекаря я позже велел удалить, но меня не расслышали, и беднягу удавили. Я не особо горевал – он был шарлатаном. Гнойник на спине, изнурявший Эскала, стал его золотой жилой: три года промучив герцога, он накопил на домик под Вероной и уже приценивался к другому. Глупо было ждать, что он заткнет родник своего благоденствия собственными руками. Я же излечился от болезни в две недели с помощью трав и заклинаний.

Скоро я освоил и утренние приемы в ванной. Я не боялся сделать что-то невпопад, поскольку на аудиенцию приходили незнакомые с обычаем Эскала барышни. Им происходящее было в новинку. Новым это было и для меня, поэтому водные процедуры, несмотря на их порочный характер, обрели ту первозданную свежесть, которой так не хватало балконному свиданию двух замаскированных колдунов.

Мне нравилось вставать голым из пенной воды и, рыча и покрывая пол лужами, шлепать навстречу своему зажмурившемуся счастью. Тарифы знала вся Верона, золота в казне было много, а союз с герцогом – даже такой торопливый – не бесчестил.

Я возобновил занятия в Прибежище Согрешивших и Кающихся, куда ходил в своем настоящем обличье. Доверенные слуги Эскала, сторожившие дом, улыбались, когда я проходил мимо – они знали, кто перед ними. Вернее, думали, что знают.

Молодые алхимики впитывали тайную науку с горящими глазами. Мы уже завершили дистилляцию и коагуляцию – и пора было, так сказать, подыскивать судно для паломничества в Святую Землю.

Все шло хорошо. Но боги не терпят, когда у нас все получается – ибо зачем в таком случае людям молиться?

Неожиданно поступил вызов из Венеции.

Я, собственно, даже не понял сначала, что это такое.

Венецианский связной Луиджи ждал меня у дверей с серебряным блюдом в руках. На блюде лежал маленький голубой конверт. Сперва я решил, что это очередная Юлия со своим склепом, но конверт выглядел слишком маленьким для любовного письма. Я открыл его.

Внутри оказалась карточка с рисунком древней ладьи (Харона, подумал я в первый миг). Манера, в которой был выполнен рисунок, до того напоминала изображения из гримуаров, что я насторожился. Взяв конверт с карточкой, я отпустил Луиджи и вернулся в свои покои.

Гримуар напоминал о себе?

Уйдя с головой в новые заботы, я так и не перевернул страницу. Я не забывал про кодекс ни на миг, но полагал себя ещё не готовым: для общения с гримуаром нужно спокойствие, а душа моя была полна терзаний и страхов. Да и мальвазия…

Рассмотрев рисунок внимательней, я увидел, что это не ладья. Это была короткая венецианская гондола с кабинкой в центре – из тех, что могут равно быстро плыть в обе стороны. По контуру она напоминала приплюснутую букву «А» с похожими на остроносые туфли засечками.

Это письмо что-то значило, но что?

Я открыл личный секретер герцога и принялся изучать его бумаги. Искать пришлось недолго – одно из отделений было помечено табличкой:

VENEZIA

Внутри лежала целая стопка таких же карточек с рисунком гондолы. К каждой был приклеен клочок голубой бумаги с датой и днем. Все даты относились к последним пяти годам.

Странным был вид этих цифр – расплывающиеся и ржавые, они походили на письмена многовековой давности.

Я вдруг сообразил, что эти клочки выглядят в точности как бумага моего конверта. По счастью, он сохранился. Аккуратно разрезав конверт, я прогрел его на лампе.

На изнанке проступила ржавая дата.

Следующая суббота.

Я понял, что меня зовут на встречу. Был, однако, уже вечер четверга.

Курьер со сменными лошадьми может добраться из Вероны в Венецию примерно за сутки, если будет мчаться галопом, но для большинства людей это за пределами сил. При передаче срочных посланий меняют не только лошадей, но и курьеров.

От герцога подобной скачки требовать не могут – даже торопясь, он проведет в дороге несколько дней. Возможно, Эскал путешествует по-другому.

Я вызвал Луиджи и сказал:

– В субботу Венеция.

Он склонился в поклоне.

– Проследи, чтобы я не опоздал и ничего не забыл.

Луиджи ещё раз поклонился и вышел. Похоже, пока я не допустил ошибок. Теперь осталось посмотреть, что случится следом. Но когда мы отправимся? В четверг?

Через пять минут вошел один из слуг.

– Что ваша светлость прикажет подать в субботу на завтрак?

– Все как обычно, – сказал я.

– Осмелюсь уточнить – как обычно по субботам или как обычно в дни путешествий?

– Как в дни путешествий, дурень.

Ещё один экзамен. Вообще, богам на заметку – к способности менять свой облик должно прилагаться ясновидение, иначе трудно не заблудиться в лесу чужих привычек.

Я решил не тревожить гримуар до визита в Венецию. Только там можно будет окончательно выяснить, удалось ли мне утвердиться на похищенном троне.

В пятницу я провел занятие в Прибежище Согрешивших и Кающихся. Окончательная возгонка была назначена на следующее полнолуние, но я не знал, увижу ли учеников ещё раз – и попрощался с ними с особенной теплотой.

В субботу меня разбудили на час раньше, чем обычно, и я съел легкий завтрак: ни мяса, ни рыбы, только сухарики, овощи и фрукты. Вина тоже не принесли – подали воду. Можно было подумать, я еду каяться.

Эта мысль рассмешила меня. Заканчивая туалет, я надел под камзол легкую и тонкую кольчугу (в шкафах Эскала было столько же потайных кольчуг, сколько бывает кружевных юбчонок у кокотки).

Луиджи ждал меня у дверей с масляной лампой в стеклянном кубе (изумительно, как мало они изменились с римских времен – я видел такую же, найденную в гробнице). Мы прошли в его личную комнату. Он спал здесь, когда приезжал из Венеции, что казалось излишней роскошью для связного, но я не хотел менять заведенные при Эскале обычаи.

Комната эта была обставлена весьма изысканно, а стену её украшала фреска с изображением райских врат (с целым выводком сидящих на створках херувимов).

С улыбкой заговорщика Луиджи сунул руку за шкаф и нажал скрытый рычаг.

Райские врата открылись – но не по стыку створок на фреске. Они отъехали в сторону вместе с деревянной панелью, где были изображены. Я увидел винтовую лестницу, уходящую вниз.

Тайный ход. И так близко к моей спальне – а я про него не знаю. Ведь по нему могут подняться убийцы… Впрочем, скорее всего убийцы будут по нему спускаться, а дверь в свои покои я отопру им сам. Надо всегда видеть происходящее в правильной перспективе.

Я шагнул к открывшемуся проему, но Луиджи с поклоном остановил меня. Я вопросительно поглядел на него. Он обвел своё лицо пальцем. Я понял, что следует надеть маску – и сразу догадался, какую. Я её уже мерил.

– Порка мадонна… Погоди секунду, Луиджи.

Вернувшись в покои Эскала, я надел маску с гербом Венеции и подошел к зеркалу.

Худой человек в мантии глянул на меня настороженно и хмуро. В этот раз его головной убор напомнил мне не бутылку, а египетскую корону, как на древних гранитных статуях. Натуральный дож.

Я попытался улыбнуться, и худой человек в зеркале сделал кислую гримасу. Я вдруг понял, что никакой кольчуги на мне уже нет – она исчезла, как только моё платье сменилось. Отчего-то я остро ощутил свою уязвимость.

И тут по моему телу пробежала незнакомая дрожь.

Меня охватило тревожное предчувствие – словно в небесной канцелярии выписали приказ о моем аресте, и на меня уже неслась невидимая грозовая туча…

В моей голове раздались слова исповедника:

– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Это страшная мука – попасть в ад живым. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за тот же грех. Оно ждет и тебя, Марко…

Так вот оно что, подумал я. Видимо, надев маску, я переполнил чашу божественного терпения, и меня заберут в ад прямо в теле…

Но тут же я вспомнил, что надевал эту маску прежде, и ничего подобного не произошло.

Может быть, какая-то случайная мысль разбудила мою совесть? Или мой страх? Ведь совесть, как говорил мой учитель-сарацин, и есть детский страх разонравиться Богу…

По моему телу прошла судорога. Потом ещё одна – и я понял, что дело не в маске и не в совести.

Приближался припадок. Я все-таки унаследовал падучую Эскала вместе с его дворцом.

У меня хватило сил добраться до золотого блюда на тумбе, схватить деревянную палочку и сжать её зубами. Затем я дернул за шелковую ленту.

Вдали прозвенел колокольчик.

Я больше не мог сопротивляться судьбе. Черти так черти. Живым в ад так живым в ад. Скрестив руки на груди, я впился пальцами в свои вздрагивающие плечи – и повалился на подушки ковра. Судорога, ещё одна.

– Иду, господин! – закричал за дверью мужской голос.

Это были слуги.

Слишком поздно. Ещё одна судорога, и я перестал сопротивляться припадку.