Переворачивать страницу было рано.

Гримуар велел мне утвердиться в качестве веронского герцога, а я пока не чувствовал себя в этой роли слишком уверенно.

Даже встреча с духом-покровителем не подарила мне обычного воодушевления. Когда я пришел в себя перед алтарем, тревога терзала моё сердце по-прежнему.

Неудивительно. Тяжек путь цареубийцы.

А если приходится вдобавок изображать убитого сюзерена… Наивно думать, что дух-покровитель возьмет и превратит это в шутку.

Обычный способ облегчить такую ношу – убить много других людей, чтобы злодеяния уравновешивали друг друга. Слово «облегчить» здесь не подходит, но в итальянском нет глагола, означающего «равномерно распределить вес на плечах с помощью коромысла».

Конечно, можно было утешать себя историческими примерами. По этому пути шли многие достойные люди – вспомнить хотя бы восточных магов, с помощью гипноза выдававших себя за убитых ими царей. Старый сарацин рассказывал подобные истории.

Один такой маг по имени Гаумата правил своей страной долго и успешно, и если бы старая наложница, которую он и посетил-то, скорей всего, из чистого сострадания, не доложила страже о его отрезанных ушах (при тогдашнем дворе это было обычным взысканием для колдунов), он вошел бы в историю как идеальный правитель.

Интересно, однако, что погубила его не жестокость, а именно жалость. Глядел, наверно, на приплясывающую перед ним старуху в румянах, проникся её болью и решил снизойти. Вот она и отплатила.

Убийца и самозванец, думал я, встав на путь зла, не сворачивай потом в закоулки добродетели. Именно там тебя и настигнет расплата…

Несмотря на эти рациональные и трезвые мысли, перед возвращением во дворец Эскала я решил покаяться в церкви.

Не то чтобы я ожидал облегчить бремя своего греха. Но я верил в волшебную силу таинств – не столько как христианин, сколько как чародей. Сейчас я понимаю, что это было просто попыткой уйти от одиночества, на которое обрекает себя каждый великий грешник.

Оставив Мойре горсть новеньких дукатов и велев не волноваться из-за моего отсутствия, я положил в сумку маску Эскала и отправился на исповедь – в ту самую церковь, где соблазнил священника-сластолюбца.

На всякий случай я прихватил с собой старую рапиру. Ее лезвие когда-то было смазано ядом, давно превратившимся в ржавчину. Такой инструмент не жалко бросить.

Теперь там исповедовал другой священник – известный монах-францисканец. Многие почитали его за святого, причем не только люди, но и птички, садившиеся ему на плечи, словно перед ними и впрямь был сам святой Франциск.

Я не надеялся на отпущение грехов. Но мне хотелось предстать перед всевидящим оком Источника (он ведь один и для священников, и для чародеев) и услышать мнение Церкви. Но как поведет себя священник, услышав то, что я собираюсь сказать?

Конечно, мне пришлось принять чужой облик. Я взял за образец высокого худого старика, встреченного на улице. Предосторожность оказалась полезной – возле церкви стояло несколько зевак, знавших меня в лицо.

Я вошел в знакомую кабинку, опустил экран (со времени моего прошлого визита на нем добавилось грязи) и потянул красную ленту. Прозвенел колокольчик, и скоро я услышал шарканье ног.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – сказал появившийся за экраном священник. – Господь любит тебя и готов простить. Как твоё имя и сколько прошло со дня твоей последней исповеди?

Голос исповедника звучал глухо и тихо. В нем слышалась усталость – и странная теплота. Можно было подумать, что он верит в то, что говорит.

Я рассказал все. Про золото, про гримуар, про обманутого священника, про соблазненную Юлию, про Эскала. Даже про свою экспедицию к Луне.

Исповедник долго молчал.

– Я знаю, кто ты, – сказал он наконец. – Ты чернокнижник Марко. О тебе ходит много диких слухов, но подобного не мог бы изобрести никто из сплетников. Я не знаю, Марко, что сделает с тобой Господь за твои великие грехи. Если раскаешься, он многое может простить. Но один твой грех страшен особенно.

– В чём он? – спросил я.

– Ты пытаешься приблизиться к Богу обманом, – ответил исповедник. – Ты хочешь уподобиться ему в священных небесных силах. То же делал и Лоренцо, передавший тебе свою черную книгу.

– Уподобиться Богу, – усмехнулся я. – Разве церковь не учит нас именно этому?

– Господь заповедал нам образ, к которому следует стремиться. Другие ипостаси божества запретны для смертного человека. Они сожгут и разрушат его, как если бы он упал на солнце. Приближаться к Богу левым путем – страшный грех.

– Почему? Разве церковь не говорит, что Бог всегда рядом? Он входит во все, не покидая нас никогда. Если он повсюду, он и справа, и слева. На прямых путях и на кривых. Почему нельзя сделать к нему ещё шаг? Наоборот, это свидетельство сильнейшей любви, прорывающейся сквозь любые преграды. Разве любовь к Господу не есть высшая добродетель?

Исповедник долго думал – мне даже показалось, что я слышу тихий скрип его мозговых шестеренок.

– Адам и Ева жили в Раю, – сказал он наконец, – и были близки к Богу как никто. Но некоторые из своих сил Господь предпочел от них скрыть. Когда Адам съел яблоко, он приблизился к Богу там, где Бог желал остаться скрытым и непознанным. Змей обещал – будете как боги… Адам уподобился Господу без позволения и обрел часть его силы. За этот его грех мы и страдаем на земле, Марко – но из-за преступления нашего предка мы стали гораздо сильнее любой земной твари. Лоренцо и ты в гордыне повторяете древнее святотатство, нечестиво заглядывая в тайны, скрытые от людей. Вы, возможно, сделаетесь сильнее всех остальных. Но наказание вам будет подобным тому, какое претерпел Адам.

– Нас поздновато выгонять из рая.

– Сойти с небес на землю – это все равно, что сойти с земли в ад. Знаешь ли ты, что случилось с Лоренцо, чей дом ты купил, желая получить гримуар?

– Он исчез, – ответил я. – Его объявили мертвым, но я думаю, что он убежал во Францию от долгов. Не все умеют делать золото. А во Франции ценят итальянских чернокнижников.

– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Попасть в ад живым – страшная мука. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за похожий грех. Оно ждет и тебя, Марко.

– Говорят, – сказал я, – для кающихся душ у Господа есть Чистилище. Если кто-то возлюбил Господа настолько, что ради свидания с ним пренебрегает даже спасением, неужели Господь отвергнет такую душу?

– Ты разве раскаялся?

– Я сожалею о страданиях, которые причинил другим.

Это, в сущности, было правдой.

– Тогда, – сказал исповедник, – Господь сам решит, где для тебя надлежащее место. Если ты полон любви к нему и сохранил шанс на прощение, он действительно может послать тебя вместо ада в Чистилище. Так говорят богословы. Даже великие грешники, в покаянии воззвавшие к Господу, могут быть спасены от вечного проклятия. Ты узнаешь сам, достаточно твоего раскаяния или нет. Думаю, что скоро.

– Когда именно?

– Жди. Это может случиться в любой момент.

– Я признался тебе во множестве убийств, – сказал я. – Я совратил девственницу. Свел с ума священника. Превратил человеческую плоть в металл. Ты же говоришь, что я буду наказан за попытку постичь божественные тайны и приблизиться к Сущему.

– Остальные твои грехи – ничто по сравнению с этим. Они даже не видны рядом.

– Ты донесешь на меня? – спросил я, берясь за клинок. – Только не лги.

– Не донесу, – ответил священник. – Моё слово имеет святую силу лишь потому, что я храню тайну исповеди. Я забочусь не только о твоей душе, но и о своей. И ещё, сын мой, с этого дня я буду молиться, чтобы тебе было позволено искупить свои грехи в Чистилище.

– Что же, – сказал я, отпуская рапиру, – поверю тебе и не буду добавлять к своим грехам ещё один.

– Что ты имеешь в виду?

– Уходи, святой отец, пока я не передумал. Священник наконец понял – оставив кабинку, он торопливо зашаркал тапками по каменным плитам пола.

Слова исповедника меня разозлили.

Отчего он считает, будто адепты левых путей непременно желают приблизиться к Богу? Не приходило ли ему в голову, что они пытаются уйти от него как можно дальше – даже если для этого потребуется украсть божественную силу? Следовало бы спросить, но теперь поздно. Спрошу следующего.

Как хорошо, однако, что я его не убил.

Можно извинить убийство на поединке. Можно понять убийство, совершенное из нужды или корысти (когда я превращал людей в золото, я делал в сущности то же самое, чем занимается любой банкир, дающий деньги в рост, или кондотьер, посылающий в бой нанятых им солдат). Но убить священника во время исповеди, да ещё из страха огласки…

Я мог бы сделаться мерзок самому себе, а это хуже любого ада. Будем, значит, надеяться на Чистилище.

Я думал про Чистилище с иронией, конечно.

Это лучшее, что есть для меня в их списке. Люди и боги официально отказывают мне в той нелепице, которой они торгуют в своих раззолоченных лавках – «спасении». Да и просто в счастье. Но в мире есть другие силы, и какие…

У чернокнижника два друга – дух-покровитель и гримуар.

Оставаться в кабинке дальше было опасно. Исповедник мог позвать стражу, не донося и не открывая тайну исповеди. Иезуиты научили попов великому лицемерию, так что не будем искушать судьбу. Пусть думают, что черти похитили меня прямо из исповедальни.

Брезгливо раздевшись, я встал на кучу тряпья, надел маску Эскала и, голый как Адам, унесся в герцогскую спальню. После разговора о первородном грехе такое уместно.

Спальня была пуста. В покоях не было даже слуг. Я знал распорядок герцога: женщины уходили от него ночью, ещё в темноте – он любил просыпаться один. А сейчас по его распорядку раннее утро.

Следовало осмотреться на новом месте.

Странно, но в роскошных покоях герцога пованивало конским навозом. Возможно, запах доносился с конюшни – но был слишком заметным. Впрочем, подобная вонь аристократична и неотделима от рыцарства и власти.

Эскал любил все старое и прочное. В его просторной спальне была огромная кровать под парчовым балдахином, древний камин, пара дубовых кресел с подушками, окованный серебром сундук, служивший в качестве подставки для подносов с едой и вином (он любил закусить в кровати), резной шкаф для личных вещей и изящный стол с бюро, служивший для корреспонденции (герцог сочинял письма, просыпаясь по ночам – о чём рассказывал сам).

В бюро было много исписанной бумаги (в основном какие-то купчие с печатями), несколько кошельков с золотом и два ключа. Один подошел к сундуку, и я нашел в нем коллекцию масок – всего около двух дюжин. Прежде я видел только личину капитана. Много оказалось женских.

Некоторые маски были помечены буквами. На одной стояла буква «R», а рисунок напоминал покойного Ромуальдо.

Мне стало смешно, и я приложил её к лицу – просто из озорства, не ожидая никакой трансформации: на мне ведь уже была личина Эскала. Но, к моему изумлению, на мою кожу шлепнулась знакомая прохладная тина – и маска мгновенно приросла.

Из зеркала на меня поглядел Ромуальдо – и лицо его отразило изумление.

Моё изумление.

Я закрыл глаза и несколько секунд пытался снять маску дрожащими пальцами. Это не выходило – чтобы запустить их под кожу, надо было сосредоточить ум, а для этого требовалось спокойствие. Мне удалось зацепить картонные углы в вязком пространстве другого мира только тогда, когда моё дыхание выровнялось.

Я снял маску Ромуальдо, но при этом даже не коснулся маски Эскала. Сперва я изумился, а потом понял, что лишь так все и может быть.

Удивляться было нечему – маски находились не на моем лице, а в идеальном мире. Сколько бы личин я ни надел, не следовало считать, что они рядом друг с другом. Так же бессмысленно было бы утверждать, будто холодное хранится на складе идей рядом с горячим. Поэтому, запуская под кожу пальцы за одной из масок, я нащупывал именно ту, которую хотел снять.

Ко мне вернулось хладнокровие.

Я знал, что не смогу думать ни о чём другом, пока не проверю свои подозрения. Я стал перебирать женские маски – и нашел смазливое девичье личико с буквой «J» на лбу.

Я надел маску – и голова моя закружилась даже сильнее, чем во время прежних опытов.

Дело было не только в том, что я увидел в зеркале покойную Юлию. Этого я и ожидал. Но женским стало не только моё лицо, но и телесное естество.

Переживание изумило меня.

Отмечу сразу – после первого шока я привык к нему быстрее, чем думал, и прочие женские маски уже не вызывали во мне смятения. Многие верят, что дух наш постоянно перерождается, меняя мужские и женские воплощения, и ему знакомы оба пола. Похоже на правду.

У Эскала хранилась маска Ромуальдо. У него же оказалась маска Юлии.

Что это могло значить?

Я вспомнил историю про трупы Ромуальдо и Юлии, обнаруженные в склепе… Их лица были объедены крысами – эту подробность знала каждая веронская кухарка.

Значит, Эскал похитил их лица, умертвив их. Скорей всего, Юлию бросили в склеп первой, и кто знает, сколько времени она там провела. А Ромуальдо попал в коллекцию, когда пришел туда на свидание. Отсюда и разница в степени разложения тел.

Возможно, Эскал сговорился с теткой Юлии и обманул её родителей, уверив их, что девушка живет у родственницы. А потом бедняжку окончательно вывели за баланс.

Так с кем я встречался на романтическом балконе? С Эскалом или с Юлией?

Если это был Эскал, все странности Юлии получали объяснение. И её необычное для Вероны целомудрие тоже.

Оно означало, что герцог превратил бедняжку в маску во время аудиенции в ванной комнате, так и не воспользовавшись её прелестью. Никколо выбросил тело Юлии в склеп, а маска законсервировала её невинность.

Эскалу хотелось побыть целомудренной девой? Понятное желание для пожилого мага, изнуренного убийствами и злом.

Но тогда выходило, что мы с ним обманули гримуар.

Эскал осквернил мой белый шелк поддельной колдовской кровью – а я поднес его книге. Возможно, потому кодекс и велел его убить – у гримуара, как и у меня, оказался итальянский темперамент.

И все-таки сложно было вспоминать балконное свидание без ухмылки.

Марко, принявший облик Ромуальдо, объясняется в любви Эскалу, принявшему облик Юлии – и оба чернокнижника думают, что срывают цвет чужой юности… Какая ирония, однако. Совершенно в духе нашего изолгавшегося века.

Но не то же ли самое происходит при любой встрече двух юных прекрасных существ? Мы не способны видеть сквозь зеркало сознания и не знаем, что за ним прячется… Может быть, там целый зрительный зал.

Наверно, общение с юношей понравилось венценосному развратнику, и после этого он пригласил его письмом на второе свидание. И что-то пошло не так.

Возможно, повторных свиданий было несколько, и Ромуальдо почуял неладное, заметив, что Юлия каждый раз невинна. Или Эскал попросту решил соединить приятное с полезным – и обзавелся новой маской.

Я понимал, что вряд ли выясню детали точно. Я даже не знал, было ли Эскалу известно, кто именно просил его убить Луну соседством во время свидания на балконе.

Впрочем, если я объяснился в любви не Юлии, а спрятавшемуся в женском теле герцогу, позор был уже смыт его кровью. От отравленной иглы её выступило совсем чуть-чуть, но ведь и бесчестье моё было чисто схоластическим.

Нашлись в коллекции Эскала и другие любопытные маски.

Одну из них, изящную и легкую, покрывала серебряная фольга. Несмотря на свою красоту, маска никак не меняла моего облика. Видимо, у неё было иное назначение: я знал, что в Венеции устраивают множество таинственных церемоний, трудно отличимых от карнавала.

Но особенно меня поразила маска младшей и уже вдовой сестры герцога Серафины.

Серафина была известна своими неразборчивыми любовными похождениями. Как предполагали, именно поэтому Эскал не допускал её к своему двору. Их никогда не видели вместе. Серафина жила в отдельном доме, практически пленницей, но распутству брат не препятствовал.

Сперва я решил, что Эскал пустил на маску собственную сестру – но потом вспомнил предысторию. Серафина не так давно вернулась из Франции, где по обвинению в измене был казнен её муж. В Вероне шептались, что её обезглавили вместе с ним, но Эскал купил у палачей отрубленную голову и воскресил сестру с помощью своих венецианских хозяев.

Видимо, бедняжку все-таки казнили, и Эскал сделал её маску из купленной у палачей головы. Значит, возможно было и такое.

С какой целью он использовал личину Серафины? Нетрудно догадаться. Пожалуй, для адепта тайных наук Эскал был чересчур сластолюбив.

Самым поразительным в его масках было то, что они копировали не только телесное естество, но и одежду. Мало того, одежда эта всегда была благоухающей и свежей. Я мог замарать или порвать мундир усатого капитана, затем снимал его маску, потом надевал её снова – и мундир вновь выглядел как новый…

Я поставил несколько опытов.

Когда на мне была маска капитана, я мог снять его наряд, запереть в сундук и надеть другую одежду. Платье капитана вело себя в сундуке самым обычным образом.

Но стоило мне снять маску, и одежда капитана исчезала из того места, куда я её спрятал. Вместо неё там появлялась моя собственная (если, конечно, я не раздевался догола прежде чем надеть маску).

Интуитивно происходящее с платьем было понятно – земная грязь не прилипает к чистым идеям – но все равно выглядело настоящим чудом.

Конечно, подобное нарушало законы божьего мира. Но магия ведь именно для этого и нужна.

В случае с одеждой волшебная хитрость, скорей всего, была невелика. Но я не понимал, в чём она.

Истинное чудо заключалось в том, что я сам сделал маску из лица Эскала. Это, конечно, наполняло меня гордостью.

Но мне не давало покоя одно обстоятельство. Я достиг успеха лишь потому, что думал, будто снимаю с поверженного герцога уже сделанную кем-то личину.

Если бы я понимал, что происходит в действительности, я вряд ли добился бы успеха. Сомнамбула не способен повторить днем то, что без усилия делает ночью.

Именно здесь брезжил тоненький лучик прозрения в тайну творения.

Я не знал рецепта изготовления маски до того, как создал её. Мне был понятен лишь общий контур процедуры. Я слышал от Эскала – лицо копируемой жертвы будет обезображено. И ещё я по опыту представлял, что окажется в моих руках: маску капитана я видел.

Именно её подобие и сотворили мои пальцы, проникшие вслед за волей в пространство чистых смыслов.

Вот чему на самом деле учил гримуар. Вот зачем он велел мне украсть лицо Эскала. Об этом предупреждал священник на последней исповеди.

Постепенно, окольными путями, книга подводила меня к высшей божественной силе творения, объяснить которую человеческому уму прямо невозможно.

Кто знает, не создал ли Бог наш мир в результате схожего самообмана и ошибки? Многие проклятые церковью секты верят в нечто подобное. Но для размышлений об этом нужен более философичный ум.

Большая часть масок Эскала изображала неизвестных мне людей. В том числе венецианцев – это я понял по гербу города на одной из них.

Надев её, я увидел в зеркале человека с худым втянутым лицом, в длинной красно-синей мантии и странном головном уборе, похожем на помесь чалмы и гульфика. Возможно, это был венецианский нобиль. Возможно, сенатор, не переживший встречи с герцогом. Видимо, маска нужна была Эскалу для каких-то дел в Венеции.

Маски, впрочем, оказались не самым жутким, что я обнаружил в покоях Эскала. Но его тайную лабораторию я нашел, только вернувшись из Венеции, о чём расскажу позже.