Вторник, 16:50

Старый корпус художественной школы им. А. К. Беггрова

На острове Котлин в этот вечер было тихо и по-осеннему тепло. Дождь не пролился так сильно, как во всем городе, а оттого казалось, что погода тут куда приветливее.

На проспекте Ленина в одном из старинных особняков – в одном из тех самых, с высокими потолками и скрипучими полами – царила изумительно умиротворяющая тишина.

Мягкий солнечный свет проникал в большие сводчатые окна и заливал золотом длинный коридор первого этажа. На пути лучам попадались белоснежные, но облезлые колонны с капителями и старенькие барельефы; картины и чертежи на стенах в обычных рамках; покрытые черт знает каким слоем лака деревянные двери, ведущие в уютные, но пустующие классы. И лишь в одном из кабинетов тишина нарушалась шорохом карандашей, всплесками воды в баночках, легкими вздохами увлеченных работой детей и негромкими замечаниями

старого преподавателя.

Здесь, в этом классе, дверь в который была радушно открыта, лучи перемежались с тенями, скользили по старым, испачканным красками партам, мольбертам, стеллажам с баночками, палитрами, кистями, бумагами, ножницами, шпательками и невесть чем еще.

В углу комнаты стоял старый книжный шкаф, заполненный толстыми альбомами и потрепанными книгами по искусству.

На подоконнике среди глиняных статуэток нашли место горшочки с живыми растениями.

За столами – четверо учеников.

Совсем еще юная девочка с косичками склонилась над листом бумаги, старательно вырисовывая причудливый домик, окруженный сказочными деревьями.

Рядом с ней паренёк постарше то и дело сдувал со лба каштановые кудри. Он с увлечением смешивал краски, пытаясь поймать в них движение волн и блеск солнца на воде, и рисовал бушующее море.

Третий ученик – подросток в очках – работал над портретом своей бабушки, с заботой выводя карандашом каждую морщинку.

Последняя из четверки – тихая девушка с длинными, собранными в хвост волосами, – сидела у одного из этих огромных готических окон и рисовала маленькую птичку на ветке. Она работала акварелью, и каждый мазок кисти добавлял картине нежности и воздушности.

А пожилой художник едва только присел за свой стол и молча глядел в окно. Он уже успел подойти к каждому, постоять с каждым – а с возрастом ноги не могли так долго служить ему.

Проклятая старость!

Дрожащие руки уже были неспособны вносить исправления в чужие работы, а некогда зоркие глаза не видели без очков.

– А Виктор Александрович сегодня приедет?

Вопрос, разрезающий спокойную тишину, слетает с уст того самого пятнадцатилетнего кучерявого паренька, рисующего море.

– Приедет-приедет.

– Может, позвонить ему? – К парню присоединяется девочка с косами.

– Зачем же?

– Мама сказала, что такой дождь прошел в центре… Весь город в пробках.

– Так и тем более. Что же человека отвлекать?

– Ну Иван Сергеевич, ну пожалуйста. Позвоните, а?

– Эк вы все нетерпеливые теперь! – Пожилой мужчина, однако, поддается на уговоры учеников и встает, чтобы выйти из кабинета. Не любит он все эти разговоры телефонные на уроках вести. – Человек еще и опоздать не успел, а вы уже переполошились.

– Соскучились же, Иван Сергеевич!

Старик хмыкает и не торопясь ковыляет в сторону двери, на ходу прося детей вернуться к работам. А в коридоре достает из шерстяных брюк старенький кнопочный телефон и набирает, как и учил Витя, по цифре «3» его номер.

Обычно бывший ученик отвечал быстро – с телефоном Витя давно уже не расставался, не выпускал из рук и, как казалось Ивану Сергеевичу, даже спал с ним в обнимку. Иногда Евграфьев ворчал, что Витя спит не с тем, с кем нужно. Детей от телефона получить невозможно, а он, старый учитель, помрет скоро – и вот так и помрет, не дожив до счастья и исполнения настоящей мечты мальчугана с улицы, ставшего почти родным. Но Бестужев только отшучивался, предлагал отремонтировать дом, походить по врачам и перестать уже наконец-то вести занятия.

– Да? – Хрип в трубке тут же сменяется покашливанием.

– Алло! Витя?

– Да-да. Что-то случилось?

– Нет… – Иван Сергеевич отчетливо слышит, пусть слух с возрастом тоже стал подводить, что в голосе собеседника сквозит непривычная растерянность. – А у тебя?

– Все хорошо. – Витя еще раз прочищает горло и через пару секунд повторяет, видимо, для пущей убедительности свое «все хорошо».

– Ты мне вот что скажи, ты к нам сегодня заедешь?

– Да-да, конечно. Я же пообещал. Сам хочу перед закрытием еще раз погостить.

– Вот и славно. Вот и славно, Витя. Ты, знаешь, что… Ты только не покупай ничего. Я нам уже стол приготовил.

– А…

– Чего? Купил уже?

– Иван Сергеевич, могу я приехать не один?

– Ты что же, жен?..

– С другом, Иван Сергеевич. Я просто приеду с другом.

– Отчего же нет? Можно, конечно. С другом, так с другом. Я нам тогда стол накрою на троих.

– Спасибо… Только вы с настойками в этот раз не перебарщивайте! Друг у нас пить не будет. Да и я за рулем.

«Ишь ты, какой деловой стал!»

– Баранка твоя от тебя без тебя не уедет. Ну, все-все. Ты иди, за дорогой смотри. Там у вас, говорят, пробки и погода плохая.

А вернувшись в класс, художник бурчит о том, что терпение нынче не в почёте.

– Приедет-приедет. Говорил же, что приедет! Нетерпеливые дети сейчас, ой нетерпеливые.

И после новости воспитанники уже только делают вид, что вернулись к занятию. А через полчаса Иван Сергеевич видит в окно, выходящее на парковку перед художественной школой, подъехавший черный внедорожник, – и он сам вдруг предвкушает интереснейшую встречу. Из машины выходит тот самый друг.

В туфельках, бежевом пальто и с пушистыми белокурыми волосами – хорош друг!

– Иван Сергеевич, это же он, да?

– Ну что ты Ивана Сергеевича глупыми вопросами донимаешь? Он-он!

– Ой, а с кем это он?

Василиса

За окном автомобиля день сменяется на погожий осенний вечер. Омытые дождем блестят купола храмов, желтеют листья клёнов, отцветают хризантемы.

Мы выехали на КАД. Несемся навстречу чистому небу.

В груди неимоверная легкость. Приятная, волнующая. И никакого смущения. Не стыдно за то, что сделала в кафе. Не хочется ничего переформулировать, переделывать, переиначивать, доводить до безупречности.

Только бы запомнить. Сохранить мгновения в памяти.

В тот момент, когда зазвонил телефон, мы не отшатнулись друг от друга, не отскочили, реальность не обрушилась на головы – нет.

Мы не обращали внимания на мир вокруг. Еще пара секунд – и я отодвинулась первая, тихо прося его ответить. И не было мужского голоса, музыки, разговоров. Лишь разгоряченная, расплавленная под его взглядом кровь в ушах шумела.

Подушечками пальцев я касалась собственных приоткрытых губ, воображая то, что так и не произошло. Вот, значит, как бывает… Ни страха, ни сомнений.

Я не знала, как долго длился телефонный разговор. Вынырнула из собственных ощущений лишь в тот момент, когда до сознания дошло: Виктор расплатился за обед.

Встал. Быстро накинул пальто на себя и подал мне руку. Ещё больше оглушил строгим вопросом.

– Зачем ты это сделала?

Я молча пялилась на протянутую ладонь, не сообразив сразу, что он галантно предлагал встать.

Да. Виктор подал руку. Только вот после того, как я вложила свою ладонь в его и встала, тут же отпустил. Взял пальто с вешалки.

– Развернись, Василиса. – Все та же строгость во взгляде. В голосе.

Наверное, это ненормально, дико странно и абсолютно нездорово, но желудок сжимался от этой интонации, от слов. От того, каким сдержанным он выглядел, но каким – я точно знала – взрывным был внутри.

И стоило лишь повернуться, уставившись в окно, сглотнуть незаметно, как тяжёлая ткань опустилась на плечи, а его руки неторопливо освобождали длинные волосы из-под пальто, позволяя им свободно рассыпаться по спине.

Так аккуратно, что пальцы даже не дотрагивались до шеи. Но стоило неровно вздохнуть, как с ним что-то произошло. Ледяная маска треснула, обнажая истинный огонь внутри, вырвавшийся с горячим выдохом в мои волосы.

В тот миг, когда легкое натяжение прядей заставило откинуть голову назад, я услышала эфемерно-беззвучное «черт».

– Так, зачем?.. – Еще совсем немного потянув волосы вниз, заставил сильнее поднять подбородок, упереться затылком в его грудь. – Ты же умная девушка.

У него даже дыхание не сбилось, а у меня кожа огнем полыхала. Горела! Воздух отказывался проникать в легкие. Только вырывался с крохотными выдохами.

– А ты задал самый глупый из всех вопросов, что сегодня звучали.

Руки в кулаки сжались непроизвольно – его дыхание защекотало ухо. И все еще никаких настоящих прикосновений. Только мои волосы, собранные в его кулаке.

Иллюзии касаний.

– Между «хочу» и «люблю» – пропасть. Ты ищешь второе. Но прямо сейчас путаешь с первым.

Слова… Слова… Я не знала, не понимала, почему именно эти звучали в такой момент.

– Я хотя бы не путаю тебя с кем-то из прошлой жизни. – Тихий ответ. И его руки исчезли, освободив меня.

– Я никогда… Посмотри на меня.

Я медленно развернулась, сталкиваясь с почерневшим взглядом, так явно выдающем его с головой.

– Правда? Никогда?

Желваки на скулах выступили сильнее. Он, наверное, тщательно подбирал слова в те секунды. Но не лгал.

– Сейчас нет. Это было при первых встречах. Не больше. Что бы Кай тебе не говорил, пожалуйста, в эту часть истории не верь. Ты ни на кого не похожа, Василиса.

Будто камень, тянущий на дно, исчез.

– Да, про Кая… Дай ему еще один шанс. Поговори еще раз. Он будет тебя винить во всем, обижаться, ругаться, но после этого… После его эмоций должно же быть еще что-то. Просто… спроси, как у него дела. Уверена, на самом деле Кай скучает по тебе. И… знаешь, я дико боюсь иногда быть недостойной мамы. Может, в тени такого старшего брата ему сложнее, чем он готов признать?

В тот момент я думала, что ужин сейчас закончится.

Впервые в жизни не хотелось задаваться вопросами: «А что потом?», «А как дальше?», «А точно ли все так, как и должно быть?», «Не нужно ли было промолчать, сказать по-другому, чтобы не казаться такой наивной или такой занудной?».

Впервые рядом с мужчиной чувствовала себя… женщиной. Девушкой. Хрупкой, слабой, но одновременно сильной, способной поддержать. Нужной. Привлекательной не из-за мини-юбок или дорогих платьев, а с синяком, с розовыми щеками, улыбающейся и безостановочно говорящей ерунду. Желанной.

Хотелось, чтобы все закончилось как самое обычное – и в то же время самое необычное – свидание. Даже если он прав, и это лишь страсть. Пусть.

Пусть так.

– Поужинаешь со мной? По-настоящему. В особом месте.

«Особое место».

– Василиса?

– Василиса? – Негромкий голос врезается в мысли. Кручусь на сиденье. Вот черт! Я задремала.

Серьезно, Никольская? Час наедине, а ты решила выспаться.

– Устала? – Он глушит двигатель.

– Нет-нет! – Отстегиваю ремень безопасности. Это он пристегнул, должно быть, когда выехали на трассу. Ведь я сама этого не сделала, когда садилась. – Просто задумалась, все хорошо. Мы уже приехали, да?

Я тут раньше не была. Вообще непонятно, где мы. Могла бы спросить в дороге, но так быстро уснула рядом с ним.

Второй раз, Вася. Второй раз ты засыпаешь в этой машине. Может, не будем превращать это в традицию?

– Да. Идем.

На ходу Виктор объясняет, что мы приехали в старую художественную школу, в которой он учился. Ее вот-вот закроют на реставрацию и капитальный ремонт. А после это будет уже совсем другое место. Здесь до сих пор преподает Евграфьев Иван Сергеевич – в прошлом настоящий художник.

– Такой, каким ты и представляешь художника, наверное, – весело замечает Бестужев. – В берете, перепачканный красками, рисующий на Невском.

Чем ближе мы подходим к зданию, тем заметнее он меняется. Волнуется, улыбается – кажется, что с каждым шагом сбрасывает несколько лет жизни. Теперь он выглядит на свои двадцать восемь. Превращается в незнакомца с веселой улыбкой и взглядом нашкодившего мальчишки из худшколы.

Кто ты? И куда дел злобного хама-социопата из галереи?

—–♡–

– Выглядите так, будто увидели приведение, юная леди.

Скромно притаившись в углу, я прислонилась плечом к высокому книжному шкафу, заваленному художественными принадлежностями. Смотрю, как четверо подростков засыпают его вопросами, как он рисует с детьми, – точнее, не притрагивается к кистям, а лишь комментирует. Показывает карандашом на слабые места и уточняет: «Добавить тени бы, мы же не плоские».

– Я… не думала, что он может быть таким. – Не отводя глаз от девочки, демонстрирующей акварельный рисунок, произношу совсем тихо.

Даже когда Виктор бросал на меня веселые взгляды, когда кучерявый паренёк, эмоционально жестикулируя, что-то рассказывал, а мужчина заливисто смеялся, я не верила в то, что передо мной Виктор Бестужев. Нет, со стажерами он вел себя весьма приветливо, но это… Тут было совсем другое.

– Каким это, «таким»? – Так же негромко спрашивает Иван Сергеевич, заставляя отвести взгляд от мужчины.

– Ну, знаете, Виктор Алек… То есть… Он обычно другой.

У меня ступор, если надо сказать вслух «Витя».

Витя.

Ему ведь нет и тридцати. Просто его образ… Виктор – официально. Холодно. Сдержанно.

Витя – интимно. Тепло. Ласково.

– Александрович? – Иван Сергеевич странно фыркает, как умеют только старики. – Ну-ну. Полагаю, что Виктор Александрович плещет ядом и ворчит похуже меня, если что не так?

– Иногда. Но вообще нет… Ну, он…

Я ведь совсем-совсем его не знаю.

– Не знаю. – Опускаю взгляд на свои туфли, чувствуя себя здесь лишней. Неуместной. В художественной школе, где даже двенадцатилетняя девочка рисует лучше, чем я. Где все пропитано духом творчества. Где тихо, тепло и уютно, без помпезности, без лишних фраз, без фальши.

Я ходила в никому неизвестную провинциальную школу искусств, где преподавательница ничему особо не учила. В соседних кабинетах были и танцы, и вокал, и сольфеджио… Все подряд в одном месте. На деле за нами просто присматривали, пока родители были заняты.

– Витя совсем не такой. А знаете… Пойдемте со мной. Оставим их. Витя же вам ужин обещал, а дети его еще не готовы отпустить. Пусть сидят. А мы чаю попьем.

—–♡–

Если бы кабинет директора школы волшебства существовал в реальной жизни, то выглядел бы он именно так. Чего здесь только нет.

Сквозь единственное окно, выходящее на восточную сторону, проникает мягкий рассеянный свет. В полумраке пляшут пылинки. Длинный деревянный стол с пятнами красок, скамьи, кресла, картины-картины-картины. Одна стена – сплошь книжные шкафы, заваленные старыми книгами. На другой – восточный ковер.

Кажется, на глаза попадался невероятной красоты кальян, напоминающий сказку об Алладине и джине. Старинный граммофон с красным, наверное, нерабочим рупором.

Пахнет растворителем. И чуть-чуть затхлой сыростью, старым зданием и чем-то таким, чем непременно пахнет во всех мастерских. Крепким табаком, должно быть.

Иван Сергеевич, расспрашивая обо всем на свете, неспешно накрывает на стол: печенье, конфеты, лимончики, чай, пирожные, нарезочки. И непременно говорит, что вот «печенье и марципановые шарики – это из Финляндии, ученица его бывшая присылает». «А вот лимоны… лимоны мама Матвея – того, который кучерявый, – из греческого отпуска привезла. А вот нарезочки… нарезочки просто купил».

Я предложила помощь, но была отправлена «гостить» на скамью и «попивать чай».

И все было бы хорошо, не окажись в мастерской Ивана Сергеевича собака.

Огромный черный доберман. Лежит у старого, поистине царского кресла. Слушает хозяина. Но следит за каждым моим движением, отчего немного страшновато.

Это исчадие ада, если встанет на задние лапы, явно будет выше, чем я.

– Так вы, стало быть, интересные друзья. – Заключил Иван Сергеевич, послушав чуть-чуть исправленную историю нашего знакомства. Без Кая, кухни и попытки выставить меня под дождь.

– Скорее… – Нет, я готова поклясться, что пес следит за тем, как я ставит чашку на стол! – …партнеры.

– Что-то не соображу. – Присаживаясь наконец-таки на скамью по другую сторону стола, растерянно произносит Иван Сергеевич. – А вы почему печенье не едите? Вы ешьте-ешьте. Оно, знаете как… Оно хорошее. Без этих… добавок. Фигуру не испортит.

Когда Евграфьев говорит, забавно жестикулирует, но я вижу, что руки у дедушки подрагивают. И сама – пока непоседливый старичок не решил еще зачем-нибудь встать – тянусь к печенью. Открываю коробку. И заодно с конфетами.

– Ну, мы… М-м-м-м! – Песочное сладко-сливочное нежное тесто тает во рту. И, видимо, восхищение от вкуса отражается на лице, потому что Иван Сергеевич довольно щурится, откидываясь на спинку скамьи.

– Мы заключили сделку. Взаимовыгодное сотрудничество. Как-то так. – Не хочется врать этому милому дедушке, но и объяснять все аспекты отношений с его бывшим учеником кажется лишним.

А еще очень хочется поговорить не о себе. А том, кого сейчас нет в комнате.

– Так вы… Витин наставник?

– Как это? Что его наставлять-то? У него и у самого мозги хорошо работают. Глупит, правда, порой. Ну так кто ж не глупит?

А дедуля не промах. И сидит, попивает чай, все еще чуть прищуриваясь.

Не в него ли эти ваши хитрые прищуры, Виктор Александрович?

– Да нет, я… – Еще раз оглядев весь кабинет, спрашиваю прямо: – Вы его учитель, да? У которого он жил иногда?

– Было дело, было.

– Расскажите. Пожалуйста?

– Да что рассказывать-то? Убегал, гаденыш, из дому. Дрался, задирался. За деньги дрался! То с вот таким фонарем придет, то с носом распухшим… Ну, ничего. Он как руку сломал разок, так отвел Бог. Так и что вы думаете, Василиса? Куролесить начал! Чай как-то покурить удумал мне тут! Вот мой чай-то! То в университете доцента – доцента! – назвал узколобым бараном! Саша с ним поседел раньше времени. Зато потом так гордился, так гордился… Говорил, что Витя – его лучший проект. Хех! Проект, представляете? Сын его.

– Вы знали его отца?

– Отчего не знать? Знал. Выдающийся архитектор. Реставратор. Оно, знаешь как… В своих кругах все друг друга раньше знали. Все дружны были. Саша… Хороший был… Но помешанный. На работе своей помешанный. На ней и помер. Да вы ешьте! Ну вот попробуйте вот эту вот колбаску, Василиса. Копчененькая.

Я не застала собственного дедушку, но сейчас кажется, что вот именно такими и должны быть все дедушки. Таких душевных стариков всем бы детям.

– А-а… Маму тоже знали?

– Знал-знал… Несчастная девочка. Глумная, но хваткая. Красиву-у-ущая. Младший у них на мать похож.

– Кай?

– Да-да. Кай. А ты и Кая знаешь?

Не успеваю ответить: Иван Сергеевич снова забавно по-старчески фыркает.

– Партнеры, говорите? Это он вас и с братом познакомил, и сюда привез?

Не зная, куда глаза деть, прячусь за чашкой чая, допивая его.

А что ты молчишь? Он вот привез тебя сюда. А ты там, кажется, с поцелуем лезла к партнеру. Или то не ты была?

– Не объясняй. Оно дело ваше, ваше… Только я тут, знаешь, партнёров-то его ни разу и не видел.

– Вы его с детства знаете, да?

– С пеленок… С рождения. Вот как Настасья в коммуналку беременная заселилась, так и знаю. Это сейчас Витя с квартирой помог. А тогда…

Немного помолчав, Иван Сергеевич подзывает пса к себе. Тот ложится у его ног, когда Евграфьев начинает рассказ.

– В девяностые, деточка, тяжко жилось многим. Весной – холодный был март – комнату стала снимать у нас одна девчушка молодая. Ей бы вот разродиться. Отца никто и не видел. Не взлюбили ее. На сносях, одна, хорошенькая – сразу решили, что профурсетка.

Отчетливо представляя те старые комнаты и совсем еще юную девушку, так не вовремя вспоминаю слова Кая.

«Моя мать – эталонная шлюха».

Сейчас становится мерзко просто оттого, что я вообще это слышала.

– Сиротка. В приют уже нельзя было, вот только выпустили… А тогда никто ни о ком не заботился. Так все думали: родит – отдаст туда же ребенка, где и сама выросла. Нищета была. Ну как можно оставить? Ну, дура, думали! Она же не отдала. Но мужиков-то стала водить к себе. И вот не любили ее, ой, не любили, а потом как-то… Витька такой смышленый был. Хорош как дьяволенок. Улыбался, а на щеках ямочки. Настена… коммунальных, ну, тех, что свои, в гости не водила.

Тяжело вздохнув, на какое-то время Иван Сергеевич замолкает.

Тихо слышен стук. Высокие напольные часы за шкафом барахлят.

Воображение живо рисует картины, о которых говорит старый художник.

И это ужасно.

Рваные тряпки, затыкающие дыры в оконных рамах. Сквозняки. Общая ванная и кухонька. Прокуренные, засаленные комнаты. И все это – в остатках великолепия императорских эпох. В домах, служивших некогда дворцами князьям.

– И соседки удружили ей: пока молодая да свежая, что тут ловить? Иди, говорят, в кафе. А кафе тогда открывались такие… У-у. Золота все хотели. Да на золото денег не было. Пластмассы пластмассою, а все под золото. Ну встретишь там кого и жени на себе – так ей насоветовали. А за Витькой как-нибудь да присмотрим.

Сглатываю ком в горле и, незаметно для художника, быстро моргаю. Но следующие слова проникают так глубоко – под кожу, прямо в душу, – что пара слезинок все же скатывается по щеке.

– Любила она сына вусмерть. Оно, знаешь, как было… Купит вот пакет сосисок. И делит их так, чтобы на все недельные обеды хватило. А Витя же рос… Мальчик рос. Ну, она сама – макароны одни. А ему – то с котлеткой, сворованной из кафе. То с сосисками. Знать бы тогда, кто ж папаша – убить бы! А она так и не говорила ничего. А Витя рано начал понимать, что к чему. Сначала как-то все так незаметно менялось… Из веселого, смешливого пацана, рисующего у меня, у меня вот на руках, он стал… за матерью стал ухаживать. Та придет под утро со смены, а он ей бутерброды кромсает. Потом в школу. И все у них наоборот стало… «Маму не трогайте!». О маме слово сказать нельзя было – все его задирало. И из школы вдруг то с синяком, то с ссадинами… Никто ж не знал.

Прикусываю щеку изнутри, а Иван Сергеевич слишком уж тяжело вздыхает.

Видит Бог, такой истории я не ожидала. Ребенок. Маленький ребенок стал опорой матери. Связался с чем-то дурным.

– Драки-то за деньги были. Черт знает какие люди это… как это… «крышевали». Вот, так тогда говорили. Детско-юношеские бои. Вот как щенков стравливали. И так он застрял там. На него поди, найди управу. Расти стал, и гонор его рос. Настя тогда уж и из кафе уволилась. Тогда еще ресторан какой-то новый открылся. И ее этой взяли… Не носила подносы. С бумажками, с гостями…

– Администратор, наверное, – хрипло вставляю в рассказ.

– Да-да! А там она с Александром Бестужевым и познакомилась. И уж он-то единственным стал, кого Витя хоть сколько-то слушал. Восхищался приемным отцом. Ну-ну! Деточка! Ты чего это нос повесила? Было – оно на то и «было». Прошло же.

Я не заметила, что снова сопли на кулак начала наматывать.

– Ну-ка, Рокс, вперед. Давай-давай. Покажи, что умеешь.

Слушаясь хозяина, пес лениво встает. Навострив уши, подходит ко мне, а у меня сердце от страха едва не останавливается.

– Ой. – Прижав руки к груди, сжимаюсь. – А может не надо?

Рокс, понюхав ногу, утыкается теплым влажным носом в коленку.

– Да не бойся. Это вот Витин подарочек. Притащил лет шесть назад щенка мне. «Чтобы не скучали», говорит, в новой квартире.

А собака смотрит так, словно понимает все.

Ладно. Ладно. Не съест же он меня.

Плавно, словно приручаю дикого зверя, тяну руку вперед – к морде. Мы с Роксом смотрим друг на друга не мигая. И вдруг, громко гавкнув, заставив взвизгнуть, Рокс сам подается вперед, ткнувшись носом в ладонь.

– Ждать не любит! – Иван Сергеевич только смеется.

– Так это ты так ласки просишь?

Смелее глажу пса по короткой шерсти. Теплый. Под кожей словно сила пульсирует. Перебираюсь к кожаному ошейнику с металлической цепочкой, а Рокс подходит еще ближе. Прямо к коленкам.

Страшно красивая порода.

– А на первый взгляд тоже злющий и черный. Только не кучерявый.

– И такой же побитый был, – звучит голос за спиной. – И я не кучерявый.

И стоит только ему сказать это, как Рокса ветром сдувает.

– Привет, дружок!

В секунду собака оказывается около Виктора, встает на задние лапы, почти прыгает на него – превращается в какого-то добродушного корги. А Бестужев смеется под радостные повизгивания добермана.

– Нет, ну что такое! Витя! Да заходите же! Я сейчас, сейчас нам настойки найду. – Подхватившись, Иван Сергеевич семенит к одному из стеллажей.

А сладкая парочка на несколько секунд зависает в дверях. Вик… Витя треплет собаку за ушами, чешет бока и совсем не возражает против того, что это сорокакилограммовое создание явно жаждет повалить его на землю.

– Ладно-ладно. К ноге! – Наигравшись, они вдвоем заходят в мастерскую. Пес явно знает, куда идет настоящий хозяин. – Но что-то общее у нас с ним точно есть. Щенка из подворотни взяли. Думали, что двортерьер, а оказалось, выкинул кто-то такого… – Он не заканчивает фразу, но усмехается непривычно стушёвано и смущенно.

Чертовски трогательно.

Это финиш, Никольская. То, что ты собираешь сказать.

– Да. Красавец оказался.

Витя едва не спотыкается от этой фразы. Я и сама уже не знаю, чего ожидать от себя. Я никогда так открыто не заявляла о своих чувствах.

– Внешность – это мелочи. – Присев рядом с местом Ивана Сергеевича, он оказывается напротив меня. – Поверь, у него дурной характер.

– Ну, я же… не только про внешность. Он вроде довольно ласков с теми, кто ему нравится. Разве нет?

Вторник, 18:50

Мастерская-кабинет Евграфьева И.С.

Искры, кажется, летят от них во все стороны. И хорошо, что только искры.

– … восстановлю шато! Сделаю из него место, которым будут восхищаться так же, как твоей галереей. Хочу, чтобы все видели шато таким, каким вижу его я. Хочу…

– Полную противоположность Destruction.

– Что? Нет, почему?

– Да просто метафорично. Галерея носит имя «Разрушение», но на деле она куда более легка и гибка в управлении, чем отель. А ты вообще хочешь построить… м-м-м… замок под звездами.

– Ну, пусть так. Но в этом проблема. Если я просто вернусь после получения диплома, то ничего не выйдет. Ну, посмотри на меня! Какой я управленец? Я же еще не готова! Совсем не готова!

– Так об этом и нужно думать!

Иван Сергеевич всерьез полагает, что или Витя запустит в нее чем-то, или, что куда более вероятно, Василисушка швырнет в него первой попавшейся под руку вещью.

– Ты невозможен! Я пытаюсь донести это до отца, но это его «натаскаю, Вася» просто не переспоришь! И ты туда же! Я собираюсь поступить в магистратуру. Посетить пару мест с аналогичным бизнесом в Европе и на востоке. Но самое главное… Я подумала об этом, когда рассуждала об источниках дохода в галерее. Ну, помнишь? Госпрограммы! Я хочу выиграть конкурс на грант и получить деньги на восстановление.

– Ты хоть представляешь?.. Да за такие колоссальные гранты бьются все твои конкуренты.

– Догадываюсь. Но знаю, что он мне необходим. Считай, это не вопрос жизни, а вопрос смерти моего дома.

Девушка-то упряма как стадо овец! Ну, Витя! Вот так выбор после покладистой-то невесты.

Если та ему в рот заглядывала, то этой в рот палец не клади! Руку откусит!

– Даже если ты его каким-то чудом получишь… Отчет за расход грантовых средств – семь кругов ада. Без команды не справиться. Без Саши в галерее все давно бы рухнуло. Он проходил подобную процедуру… Сто пятьдесят страниц проектной и отчетной документации.

– Витя, Вася, может, еще чего?.. – Иван Сергеевич решается прервать дебаты, но безуспешно.

– Это неважно! – Хлопнув по столу ладонями, она подскакивает и смотрит на Витю сверху вниз, нависая над ним. – Я тоже найду тех, кто поможет.

В ответ Вик скептически ухмыляется. Медленно встает и, отзеркалив ее позу, чеканит каждое слово:

– Спецы такого рода обычно хотят получить откат в виде тридцати процентов от суммы гранта. Это не совсем законно. Есть лазейки, но ты даже не представляешь, какая это головомойка.

Странные все же люди сейчас. Раньше за дамами ухаживали… А теперь вот спорят до посинения и искр из глаз. Между ними вон воздух рябью, а они ругаются.

– Лучше так, чем никак! – взрывается Василиса. – Все равно деньги! И если их можно пустить хотя бы на капитальный ремонт основного здания, я согласна.

– Это здание черт знает каких лет постройки, Василиса! – А Витя-то! И когда он последний раз был так увлечен хоть чем-то? – В проектной документации ты должна предоставить архитектурный и инженерные планы, смету ремонта этой громадины, смету облагораживания прилегающей территории. И это я навскидку говорю.

Девчонка только задирает нос и выгибает брови. Спокойно – показательно спокойно, чтобы довести его, видимо, до белого каления, – отвечает:

– Я знаю. Я начала изучать пакет документов. У меня полгода. Срок подачи заявок на первый этап отбора завершится весной следующего года. А в декабре презентация для комиссии будущего проекта. Я совмещу диплом и эту идею, и что-то точно смогу сделать.

– Ты просто!.. – И как мастерски получается у нее! Звук, больше похожий на рык, издал сейчас вовсе не Рокс! – Это нереально. Ты не сделаешь этого одна.

– Иван Сергеевич, зачем он это делает?! – вдруг отвернувшись от Виктора, восклицает Вася, застав врасплох обоих мужчин. Бестужев аж вздрагивает, когда она отшатывается, разрывая зрительный контакт. Но она тут же снова разворачивается к Вите. – Зачем ты меня отговариваешь?!

– Я не отговариваю, Василиса. Пытаюсь понять, насколько серьезно ты настроена. И прикинуть, когда мечта тебя раздавит!

– Это… это место было домом моей семьи больше двухсот лет! Это самое прекрасное место в мире! Я все сделаю, чтобы его восстановить. Все, ясно?!

– О Боже! – злой, громкий выдох. – Да невозможно сделать это одной! Как ты не хочешь понять очевидного?! Твое «хочу» просто убьет тебя!

– Да какая тебе разница до этого «очевидного»?! Ты сам рад не понимать и не замечать, даже если я тебе в лоб скажу! Так что как-нибудь разберусь с тем, что я там «хочу»!

Иван Сергеевич мало что понял из ее последних слов. Разве только то, что Витю она явно сделала. Как будто выиграла перепалку.

Они оба загнанно дышат. Словно бежали, а не ругались.

Василиса вдруг теряет весь пыл и спесь. Сдувается как шарик. Кажется, только для Бестужева бормочет тихое «прости».

И уже громче извиняется перед Евграфьевым. Обнимает себя за плечи и резко разворачивается.

– Стой!

Девушка успевает сделать всего-то пару шагов к двери.

И тишина.

Запрокинув голову назад, несколько секунд Витя пялится в потолок, а после Иван Сергеевич даже думает, что ему это чудится. Слышится.

– Хорошо. Для начала нужно податься в каталог памятников архитектурного наследия. Параллельно готовиться к подаче на грант. Так больше шансов. Попроси у отца прислать все, что есть. Все конструкторские документы. Фото. Старые чертежи. Все, что найдете. Как сможете – передадите мне. Посмотрим, что можно сделать.

И, не дожидаясь ни ее ответа, ни ее вопросов, ни слов благодарности, теперь уже Витя вылетает из мастерской.

Ошарашенная Вася так и остается стоять одна.

Провожает его взглядом. В попытке что-то сказать губы приоткрываются, но в комнате так и царит тишина.

– Побудь пока с Роксом, дорогая, – вставая с кресла, Иван Сергеевич успокаивающе улыбается девушке.

Он точно знает, где сейчас его ученик.