Василиса

Сильный порыв холодного ветра едва не сбивает с ног, а накрапывающий мерзкий дождь почти заставляет вернуться обратно в теплый салон автомобиля. Но я лишь ежусь, запахиваю пальто посильнее и спешу прочь от парковки, на которой остался Lexus и его владелец.

Бестужев так и не «получил свое». Всю дорогу он разговаривал с кем-то из Берлина, ругаясь на английском и периодически забывая притормаживать на камерах.

Когда мы приехали, я, не придумав ничего лучше, чем в очередной раз пробормотать «Спасибо, нужно бежать, приятного обеда», схватила сумку с ноутом и выскочила из машины. Пара уже началась. И как бы не хотелось остаться с ним и узнать, что Виктор мог бы сказать ещё, ждать окончания разговора было некогда.

Ты опоздала на лекцию к самой заносчивой преподше, не успела поесть, живот уже урчит, и под дождь попала. Победительница, Никольская! И ещё синяк заработала!

По законам природы, раз день начался так дерьмово, то что-то хорошее должно его сбалансировать в конце.

– Никольская?! А ты че тут? – Отхожу на пару метров от парковочного места, когда за спиной раздается знакомый голос.

Да ладно! Ну, что еще?

Торможу, разворачиваюсь, вижу вальяжно шагающего к зданию университета Андрея.

– Это ты почему еще тут? Лекция началась, пошли быстрее. К Вергун не стоит опаздывать.

Итак в том году пришлось ее уговаривать принять от тебя все хвосты.

Я взвинчена из-за погоды, синяка, сорвавшегося обеда…

– Какая лекция? Ого, что это за фингал? – Остановившись рядом, парень озадаченно хлопает глазами, игнорируя мой выпад.

– Ничего, просто ударилась. Пошли быстрее! – Снова шагаю в сторону университета. – А то еще и промокнем.

– А-а-а… Так ты че, не в курсе? Пар же не будет! Вчера говорили.

И второй раз за пять минут останавливаюсь так резко, что шел бы за мной кто-то – врезался бы в спину. Медленно поворачиваюсь к Андрею и молча смотрю снизу вверх на парня, чувствуя, что готова его прибить, пока тот рассказывает про какое-то мероприятие в нашем корпусе, из-за которого отменили три лекции.

– Андрей, а почему никто не написал в чат? Или меня одной из всей группы вчера не было?

Глаза одногруппника округляются, и он судорожно шарит по карманам огромной ветровки.

– О-о-о… Точно! – Достав мобильный, быстро что-то печатает. – А я думаю, че хотел сделать? Сорян, ща поправим. Да, вчера еще пары человек не было. Надеюсь, кроме тебя никто не приехал.

Телефон в руках вибрирует. Сообщение от Андрея приходит в общий чат, а я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Ну, все! Готово! – И снова широкая улыбка красуется на лице заместителя старосты. Если бы кто на первом курсе сказал, что он настолько безалаберный, я бы попросила в помощники девчонку! Но тогда казалось, что активный и болтливый парень будет полезнее.

М-да, Никольская. Признай. Ты, может, и разбираешься в цифрах, но абсолютно не разбираешься в людях.

– Андрей, если пары отменили, что ты тут делаешь?

– Да мне в деканат надо было бумажки отдать, пришлось тащиться. Ладно, Вась, дождь сейчас ливанет, а мокнуть неохота. – И, спеша покинуть улицу, парень машет синей папкой, оставляя меня посреди дороги и прохожих, через один раскрывающих зонты. – Чао!

– Чао.

Вытираю со щеки холодные крупные капли. Времени на раздумья – всего ничего.

Уткнувшись взглядом в стремительно сыреющий асфальт и острые носы черных туфель, соображаю, куда идти. Обратно в галерею? До метро бежать далеко. Так еще и от станции до галереи прилично идти. Домой или куда-нибудь в ближайшую кафешку, чтобы переждать?

Да. В кафе было бы идеально.

А в следующий миг очередной порыв ветра доносит согревающий терпкий мускусный аромат. Теперь я узнаю его из тысячи.

Перед носами туфель – черная кожа мужских ботинок. Распахнутые полы шерстяного пальто этого же цвета. И серые глаза.

– Я так понимаю, обед все же в силе. Пошли. А то ты уже промокла.

И отчего-то стало спокойно и хорошо. Вся злость улетучилась, когда, взяв за руку, Виктор почти побежал со мной до машины, бросив что-то про мазохистскую любовь женщин к высоким каблукам.

Виктор

Погода на улице окончательно испортилась. Небо заволокли тяжелые тучи, которые уже несколько столетий давят на город свинцовой тяжестью, желая сравнять его с высотой гранита на Неве. Косые струи дождя стеной отгораживают друг от друга людей и автомобили, ползущие по проезжей части. Дворники на стеклах работают безостановочно. Черные зонты мелькают то тут, то там.

Стоя под красным козырьком ресторана в одной рубашке, ежусь от холода: очередной порыв ветра пробрался под ткань и стеганул по ребрам ледяной плетью.

Наспех попрощавшись с Александром и завершив звонок, с жадностью вдыхаю сырой промозглый воздух родного города, но не задерживаюсь на улице. За капризами погоды лучше наблюдать из теплого помещения. Да и ждут меня.

В кои-то веке ждут.

Распахнув тяжелую деревянную дверь, захожу в бар-ресторан, отряхиваю капли воды с плеч. Волна воздуха из кондиционера над входом запускает табун мурашек, пробежавших от загривка до поясницы. То ли от этого теплого дуновения, то ли от приятного ощущения, когда ты знаешь – в такую погоду тебя кто-то ждет за чашкой чая. И мне хорошо.

Спокойно. Тихо.

Без труда выцепив взглядом распущенные светлые локоны, иду к дальнему месту прямо у окна.

Небольшое популярное заведение в историческом центре города пропитано атмосферой старого Петербурга. Пятиметровые потолки, панорамные окна на Исаакиевский собор и столики со стульями в стиле парижских кафешек в духе ушедших эпох. Камерное, с претензией на уют, сегодня кафе почти пустует. Туристический сезон завершился, а обед у многих уже закончился.

Василиса сидит за столиком на двоих. Рядом с ней официант, на которого она даже не смотрит, закрывшись волосами и уткнувшись в широкую карту меню.

И, помимо спокойствия, я тут же чувствую аккумулирующее энергию напряжение.

Бога ради, это смешно. Я не могу так реагировать на каждого, кто к ней подойдет. Это ненормально.

– Добрый день. – Подходя ближе, сканирую взглядом молодого человека, но, получив в ответ вежливое приветствие и дежурную улыбку, не замечаю ничего подозрительного. – Выбрала что-нибудь?

– Да, но если хочешь, закажем вместе. – Она так и не поднимает головы ни на меня, ни на официанта. И это действительно странно. Парню лучше исчезнуть.

– Пожалуйста, дайте нам еще пару минут, – обратившись к официанту, сажусь на свое место напротив нее. Стоит парню уйти, Василиса кладет меню на стол.

Догадка проскальзывает в мозгах, когда замечаю, как необычно лежат волосы. Закрывают левую часть лица. Она заправляет прядь за ухо, когда мы остаемся вдвоем.

– Все в порядке? – Складываю руки на столе, с интересом рассматриваю девушку, убеждаясь в своей правоте, ведь рукой она подпирает подбородок так, чтобы пальцы все же прикрывали синяк.

– Да, все хорошо. Спасибо. – Василиса смущенно улыбается. – Просто… Не хотела, чтобы он подумал… что-то не то.

– Например?

– Ну, например то, что мне синяк оставил мой визави.

– Так ты обо мне переживаешь?

– А вам нужны лишние вопросы и дурацкие домыслы, Виктор Александрович? Не опасно ли для репутации?

– Если бы твой визави переживал по этому поводу, поехали бы в «Чичиковъ».

В ответ на реплику она кротко кивает, но явно не понимает, о чем я говорю.

А о чем я, собственно, говорю? Ляпнул хрень. «Чичиковъ» нам точно не нужен.

– Не любитель ходить по кафе и ресторанам?

– Да нет, почему… – Василиса жмет плечами, рассматривая уже изученное меню. – В первый год я обошла весь город пешком. Была в разных ресторанах. Но всё равно все не обойдешь, особенно в Питере.

– Много ухажеров было? – Черт! Это вылетает до того, как мозг успевает проанализировать уместность вопроса, но персиковые губы внезапно красит такая веселая улыбка, будто я сморозил забавную шутку.

От вопроса на щеках расцветает румянец, приоткрываются от искренней улыбки больше не сухие, а нежные и невероятно мягкие на вид губы. Я снова пойман в один из капканов, которые она расставляет, сама того не понимая.

Нет-нет-нет-нет!

И не разобрать, то с левого или правого плеча звук. Демон и ангел давно скачут по плечам как им заблагорассудится.

«Да», – тихо трепещет ответ в груди.

Не в груди. В другом месте. Это страсть. Я – здоровый взрослый мужчина. А она… Она несколько юна и наивна для того единственного формата отношений, на которые я готов.

Ощущаю аромат свежих цветов. Но больше он не ассоциируется с прошлым.

И пусть рядом с Василисой мне хорошо и кажется, что призраки минувшего отступают, видя ее улыбку, другие демоны жаждут заполучить ее на освободившееся место.

Она – лекарство. Но, кажется, она же яд одновременно.

Василиса вдруг решает ответить, так и не поднимая взгляда от белоснежной глянцевой бумаги.

– Ни одного. – И, помолчав немного, добавляет: – До Кая ни с кем не встречалась. Ну, здесь ни с кем.

В этот момент, когда Василиса, видимо, сама от себя не ожидала столь явного откровения, она второй раз за день после подсобки решает испытать мою выдержку на прочность. Едва заметно – едва, блин, заметно для глаз! – быстро поджимает и облизывает губы.

Это была одна из глупейших идей – позвать ее на обед.

Закрываю на секунду глаза, отчетливо представляя, как легко усадить ее на этот стол.

Але! Вот уж кому бы спуститься с небес на землю, так это тебе!

Меня чертовски сильно раздирает между желанием выслушать и помочь с будущим, став кем-то вроде mentor для наследницы целой бизнес-махины, и желанием просто предложить уехать в отель, как обычно это происходит последние лет пять.

Хочется показать ей, как должно быть на самом деле. Когда у обоих голова кругом от желания. Когда нет ничего, кроме влечения, когда вы оба понимаете друг друга без слов, когда можно одним касанием языка сделать так, что ты будешь умолять…

– Так что за «Чичиковъ»? – Слава богу, Василиса прерывает морок, нарушив затянувшееся молчание и остановив поток бурных фантазий, в которых она лежит прямо на этом столе.

Какого, на хрен, дьявола?! Давно у нас крыша отлетает как скорый поезд?

– Гастробар на углу Малой Морской. – Голос звучит глухо и растерянно. Злюсь на себя, а не на нее. Веду себя шестнадцатилетний сопляк со спермотоксикозом, долбанувшим по мозгам. У меня есть парочка подопечных в берлинской конторе, одна из них молодая охренительная женщина чуть старше меня. И я всегда, всегда умел делить рабочее и личное. Член мозгу не советчик.

Но сейчас ничего не выходит.

Прокашлявшись, бросаю взгляд на стандартный список блюд в меню.

– Может, замечала, особенность питерских ресторанчиков – тесная посадка, как здесь. Даже в середине рабочего дня кто-то может подсесть рядом. А в «Чичикове»… Мы бы сидели вдвоем, при желании. Каждая комната там в оригинальном дизайнерском исполнении. Мне нравится небольшая, оформленная под вагон-купе XIX-го века. И там потрясающая русская кухня. Одна из лучших в городе.

– Тогда почему мы не там?

Потому что там, Василиса, мы бы уже не разговаривали. А нам нужно поговорить. Нам, блин, нужно поговорить о многом!

Быстро заканчиваю с выбором обеда, жму на кнопку вызова официанта и только потом, с трудом снова собравшись с мыслями и выкинув из головы ненужные фантазии, смотрю на свою спутницу.

– Потому что «Чичиковъ» абсолютно не подходит под те цели, для которых я тебя пригласил. Несколько… не та атмосфера.

– Оу. Та-а-ак… Зачем я здесь?

Да я сам еще не определился.

– Расскажи мне о себе.

– Ты же и так уже все знаешь. – Василиса снова закрывается волосами и опускает голову вниз. – Даже дату и место рождения. Закажи мне, пожалуйста, боул с цыпленком и таёжный чай.

– А десерт?

– Не надо.

Подоспевший к концу ее фразы официант оформляет заказ и снова оставляет нас наедине. Она опять садится ровно. Не прячется, а с любопытством ждет от меня объяснений.

– Слушай, я знаю, что это не мое дело, но… Ты не хочешь возвращаться в шато после университета. Я прав?

– Не хочу… – светлые брови изгибаются в забавном домике, и вот уже снова в глазах искрится веселье, – … в шато? Кажется, вы правда очень давно не брали в руки кисти и краски, Виктор Александрович!

А после Василиса устраивается удобнее, подпирая щеки кулачками.

Давай, сократи еще расстояние и, клянусь, Василиса, мы о шато даже не вспомним.

Интересно, понимает ли она сама свои желания?

Они у вас разве не совпадают? Так на кой черт вы еще здесь?

Потому что она мне интересна не только как женщина для разрядки.

Воу, да?! Вот это открытие, Бестужев! Хоть самум себе признался.

– Какой раз ты пытаешься нарисовать этот свой мысленный портрет? Уверена, ты закрылся от людей очень давно. И так давно не «рисовал», что растерял все навыки.

Туше. И ответить нечего.

Неужели, опять? Снова ошибка?

Я никогда еще не ошибался в людях так часто.

А может просто она права? Ты же сам себя перекроил, переделал. Сам себе запретил думать о других людях и их поступках.

– Если я расскажу, то ты сделаешь то же самое. – Василиса выпрямляется, протягивает над столом ладошку и смотрит совсем бесхитростно. – Идет?

Самая, пожалуй, честная сделка в моей жизни. И самая… Я не хотел бы, чтобы это вообще было сделкой, но мозг настырно подкидывал именно это слово.

Она ждет. И я соглашаюсь.

Прикосновение пальцев к пальцам. Кожа к коже. Всего лишь, на хрен, тысячное рукопожатие в жизни, а так прошибает. Мимолетное касание, после которого она прячет руки под стол и в забавной манере, как если вдруг снова волнуется, начинает.

– Я очень хочу вернуться домой! Шато «Под звездами» – самое красивое место на земле, пусть я видела их не так много. В него невозможно не влюбиться! Ты сейчас поймешь.

Разблокировав лежащий на столе телефон, поворачивает экран и листает фотографии.

– Смотри сам. Это отель. Здание пережило огонь революции и войны. Фундамент был заложен еще тогда, когда на этих землях была императорская Россия. А вот виноградники. Гектары земли, пахнущие так сладко, как… – Мечтательно прикрыв глаза, девушка тихо выдыхает. – Это не передать словами.

Красиво. Снимки действительно потрясающие. Здание напоминает об архитектуре Франции ушедших эпох: раскинувшийся среди невысоких зеленых гор замок, в котором она, должно быть, жила как принцесса в сказке. Гуляла между лозами винограда, бегала босиком по земле, будучи маленькой девочкой.

Я отрываюсь от экрана телефона и смотрю на девушку, представляя ее под палящим южным солнцем в сарафане. С задорным хохотом, с детскими щеками и растрепанными волосами.

А Василиса пролистывает парочку похожих фотографий и останавливается на видео. Небольшие сапфирово-синие волны, гонимые легким ветром, скалы и невероятная, будто нарисованная лазурь неба. И ее смех в записи.

Все в ней требует меня рядом. Такие чистые создания, как она, не должны оставаться без… Без таких, как я.

Америка ждет. Job offer принят. Я не могу всерьез ради секса перекроить всю жизнь.

Только вот дело далеко не в сексе. Это я только что осознал. Меня тянет к ней совсем по иной причине. Как смертельно больного к экспериментальному лекарству. И что, Бога ради, со всем этим делать?

– Дикая бухта. Очень маленькая в жизни. Я снимала со скалы. Про этот закуток знают только местные, и то не все. Любимое место мамы было.

«Было».

Слово бьет набатом в голове.

«Было».

Василиса не замечает оговорки, из-за которой я замираю, не в силах отвести взгляд от светящейся жизнью девушки, пережившей, кажется, ужасное горе. И не сломавшейся.

«Было».

Я даже дышать перестаю, глядя в искрящиеся зеленью глаза, пока она болтает.

– Родственники по маминой линии были раскулачены когда-то, но в советские времена им удалось получить себе шато в управление. А в девяностые возвратить в семью. Знаю, что мой прапрадед был расстрелян за попытку сохранить его в собственности.

Подошедший с подносом блюд официант прерывает рассказ. Сервирует под шум дождя и джазовую мелодию стол, давая возможность переварить услышанное, а ей перевести дух. Прикрыть глаза и тихо выдохнуть.

Судя по всему, Василиса только сейчас понимает свою осечку. В чертах милого личика, еще хранящего отпечаток детской наивности, замечаю проскользнувший страх и боль.

Такую боль, какая несвойственна детям. Да и не всем взрослым понятна.

Как это возможно? Я не видел даже заметки в старых новостях о гибели владелицы крупнейшей отечественной винодельни. А Василиса нигде и никогда не упоминала об этом. Может, действительно оговорилась?

– Ладно, признаю… – аккуратно начинаю, разрезая слабопрожаренный стейк. – Ты меня запутала, Василиса. Шато, и правда, прекрасно. И ты явно в него влюблена. Только вот… дома что-то не так?

Василиса смотрит в залитое дождем окно, где смутно угадываются очертания собора. Не притрагивается к еде, лишь нервно крутит в пальцах вилку; не скрывает легкую тоску в голосе, что звучит теперь тише, словно из самой глубины океана воспоминаний.

– Весьма прозаичная история. Четыре года назад мама попала в ДТП. Несчастный случай. Она ехала с водителем по трассе из Сочи. И ночью они столкнулись с фурой, вылетевшей навстречу. Не выжил никто, – шепотом заканчивает девушка.

Ты полный кретин, Бестужев.

Еда больше не лезет в глотку.

– Никто не знает. Отец много заплатил журналистам. Знаешь, что они потом сказали? Это просто ДТП… Никакой сенсации. А в морге сказали, что в авариях через день кто-то умирает или калечится. Тогда… В новостях прошла лишь заметка, что на каком-то километре трассы водитель легкового автомобиля и его пассажирка погибли. Вот и все.

На смену желанию обладать приходит кое-что другое. Единственное, что способно отодвинуть на задний план сгущающую кровь страсть.

То, что невозможно подделать.

Накрываю девичью руку своей, заставляя Василису положить вилку на стол. Несильно сжимаю тонкие пальцы, глядя, как она снова поворачивается ко мне. И все, чего хочется теперь, – обнять и спрятать ее от всего гребаного мира. Забрать себе и никому никогда не отдавать.

Но это сиюминутное желание, сотканное из жалости к живому человеку, познавшему горечь потери, восхищения ее кардинальным отличием от Кая при кардинальном сходстве жизненных линий (ведь они оба в юном возрасте лишились матерей, а в восемнадцать остались один на один со взрослой жизнью), из плотского желания в конце концов.

Это все – просто эмоции. Они мимолетны. Они капризны. Они чертовски непредсказуемы. Перекраивать планы, поддавшись порывам, как минимум глупо. Это не сказка, не роман, не фильм с одной предсказуемой концовкой и двумя слагаемыми в виде героя и героини. Это жизнь. А в жизни слишком много переменных.

Однако нежность вперемешку с благодарностью в блестящих зеленых глазах, что смотрят, кажется, в самую душу и видят насквозь – со всеми желаниями, страхами и сомнениями, – вдруг из самого нутра вырывают слова извинения.

– Прости, я…

За этот обед. За вопросы. За то, что запихнул в бар. За хамство. За чертово предвзятое мнение. За Кая. За все, что уже случилось и случится. Прости, Василиса.

– Не извиняйся! – Мы словно поменялись местами, и теперь Василиса улыбается, чуть склонив голову вбок и сжимает мои пальцы. – Ты просто не знал мою маму. Она… была необыкновенной. Как бы объяснить?.. Когда мы читали «Русалочку», ходили на море. В эту бухту с видео. Мама говорила, что она тоже когда-то станет морской пеной. А значит, даже если что-то случится, мы всегда сможем с ней увидеться. Маме было тридцать восемь, когда я родилась. Слабое здоровье, она пережила химеотерапию. Так что… уже в средней школе я многое понимала. И… она ни за что не хотела бы, чтобы я грустила из-за нее. Или вообще из-за чего-либо. Она… всегда была на моей стороне, поддерживала и…

– Любила в тебе упрямство?

– Да.

– Ты похожа на нее?

– Копия. Сейчас.

Не убирая руку с моей ладони, свободной снова тянется за телефоном. И в этот раз в пару секунд открывает фотографию. Молча подвигает айфон ко мне.

Я сам ее отпускаю. Беру в руки телефон, и подношу ближе к глазам, не веря в то, что вижу.

На экране – снимок старой пленочной фотографии. Чуть засвеченной, обычной бумажной фотографии формата А4. Без фильтров, цветокоррекции и ретуши. Желтоватое от времени, цветное, но изображению немного не хватает резкости.

Все это подмечаю неосознанно, чисто из-за профдеформации. На деле смотрю, не моргаю, на смеющуюся молодую женщину, разверную полубоком к объективу фотоаппарата. Она в легком нежно-сиреневом платье, с собранными в низкую прическу волосами. Счастливо улыбается своему спутнику. Смотрит весело из-за плеча, словно вот-вот что-то скажет. Что-то, отчего фотограф бросит фотоаппарат и подхватит ее. Закружит в объятьях и поцелует.

– На маме многое держалось, – продолжает тихо Василиса. – Если говорить о бизнесе, то это очень… масштабно. Отель. Ресторан. Винодельня. Партнеры. Меня до смерти все это пугает. Я не согласна со многим, что делает папа, но это сложно. Во многом для него мои слова – воздушные замки. А вот мама любила мечтать грандиозно.

Сходство поразительное.

Но моя спутница моложе, чем девушка со снимка.

Ее мама. И, должно быть, по ту сторону камеры отец. Миг, запечатленный в картинке, – целая жизнь для ее героев. Какое-то событие.

– Невероятно красивая, – все еще не в силах вернуть ей телефон, тихо выдыхаю. Хочется рассмотреть каждую деталь, чтобы впервые за пять лет перенести увиденное на холст.