Василиса

Мотоцикл кренит то влево, то вправо. Порывы ветра при такой скорости пугают, но Кай и не думает притормаживать на поворотах. В ушах свистит, волосы спутались, а ноги ниже колен – где пальто не прикрывает обтянутую тончайшим капроном кожу – покрылись мурашками от холода.

Покрепче прижимаюсь к парню, пряча лицо в такой же холодной, как воздух, коже его байкерской куртки, в надежде спрятаться не столько от пробирающих порывов, сколько от собственных мыслей.

Сегодня моя откалиброванная до идеала повседневность дала сбой. А стоило лишь пошатнуть одну шестеренку механизма души. Ржавым гвоздем проникли его слова в глубину нутра, и теперь яд коррозии распространяется стремительно быстро.

Банальность. Черно-белая, скучная, лишенная красок детская раскраска – вот кто я.

И пусть Виктор ошибся в некоторых моментах, пусть отчасти его «факты» являли собой лишь его собственные догадки, а не события моей жизни, общая картина оказалась удручающе штампованной. Да. Он во многом прав.

Вот моя просторная квартирка на троих. Магазины и доставки на любой вкус и кошелек. Прекрасный кофе в центре города. Вылизанные фотки.

Все так удобно.

Я всю жизнь жила у грани, где комфорт незаметно перетекает в стагнацию. И могу продолжить жить эту стерильную жизнь: спонтанно спускать деньги на сырный латте, думать о будущем в более-менее восстановленном шато и обманывать себя тем, что это – именно та жизнь, о которой ВСЕ – да, именно ВСЕ – мечтают.

Так говорили родители. Это подтверждает окружение. Да, это правда прекрасная, расслабленная, предсказуемая – и все-таки усыпляющая амбиции и мечты – жизнь. Но без амбиций и мечтаний – это все еще я? Это точно я?

Сегодня оказалось страшно – очнуться лет через десять-пятнадцать и осознать, что самые энергичные, юные, свободные годы прожиты-проспаны-проедены. Просраны и спущены в туалет. Что был у меня такой великолепный старт в жизни, который и правда редко кому дается, а я этот старт бездарно проигнорировала!

Неподдающееся покупкам и возврату, обмену и торгу время растратила на маленькие удовольствия, на комфорт ради комфорта. Бесконечно себя «прокачивала», «накапливала опыт», а на самом деле просто жила жизнью под названием «позже».

Вот надо закончить школу. Надо сдать экзамены. Надо поступить. Надо закрыть практику. Надо набраться опыта. Надо ещё раз сдать практику. Надо доучиться. Надо где-нибудь поработать. Надо-надо-надо.

Я всегда находила поводы для того, чтобы не думать о своей главной мечте. Ее масштабы пугают, отец говорит, что это невозможно, что ни сил, ни денег у нас не хватит. Что мне надо вернуться домой.

Но я хочу сделать шато грандиозным. Таким, чтобы дух захватывало от одного его вида. Чтобы это место стало популярным на всю страну. Лучшая винодельня России.

Я ведь почти закончила университет. На горизонте маячит новый уровень. И там тоже будут новые «надо». Что мне будет «надо»? Вернуться домой и вести бизнес, как и родители? Тихо, мирно, боясь всего на свете?

Или я смогу сделать иначе?

Перед зажмуренными глазами, несмотря на крепкие объятия и аромат мандаринов, вспыхивает совсем не образ милого Кая.

Ты отвратительна, Никольская.

И образ другого мужчины не идет из головы вплоть до тех пор, пока мы не паркуемся прямо напротив небольшой кафешки, где Кай предлагает заказать еду навынос. Чувствую себя виноватой за то, что мысли совсем не рядом с ним.

Ужин решаем устроить прямо на граните у Невы. И вода, и его открытая улыбка, искрящийся смех и теплые картонные стаканы с безалкогольным терпким глинтвейном в какой-то момент заставляют отвлечься от событий уже почти закончившегося дня. Пока Кай сам зачем-то вдруг не вспоминает о Викторе.

– Может, не будем о нем? – Кручу полупустой стакан в руках. – Слишком много твоего брата последнее время.

Кай привез нас к Литейному мосту – тут нет причала с пароходами и в вечер среды не так много туристов. Мы сидим на парапете. Между нами – пицца и коробка с эклерами.

– Поверь, то, что я скажу, тебе нужно знать. – Он выкидывает салфетки в пустую коробку из-под пиццы и как-то слишком серьезно смотрит на меня. – Ты не замечала, что Витя может… странно себя вести? Что он может обращать на тебя внимание или выдавать какие-то непонятные тебе финты?

Тон его голоса меняется. Становится таким же серьёзным, как взгляд.

– Ты о чем? – Я могла бы сказать «да», но тогда, вероятно, он сам начал бы задавать вопросы. Откровенно говоря, сейчас с радостью просто забыла бы про Бестужева-старшего, про галерею, про свои не самые радостные открытия о себе.

Парень вздыхает и переводит взгляд на противоположный берег.

– Надо было тебе сразу рассказать и предупредить. Слушай, я даже не знаю, на самом деле, с чего бы начать.

Ладно, это, кажется, правда важно для него. Кай выглядел таким же в тот день на диване, когда мы сидели перед телевизором.

– Кай, ты что, хочешь признаться в убийстве? – Легко улыбаюсь, отставляя стакан в сторону. – Виктор что, прибил кого-то при перепадах настроения?

Вот я совсем не удивлюсь такому исходу.

Кай кидает на меня хмурый взгляд и молчит. И что это значит?

– Если не хочешь – не нужно мне ничего говорить. Давай просто побудем вдвоем?

Я соскучилась по его теплу. Обычно Кай очень тактилен. Держит за руку, прижимает к себе и поцелуями не обделяет.

А нечего было вести себя как стерва. Что, скажешь, не ты молча сбежала из его дома, а потом сутки не давала и шанса объясниться?

Жадная до внимания папина избалованная дочурка – так сказал Виктор?

Невероятно. Просто невероятно, Василиса, что кто-то знает о тебе больше, чем ты сама!

– Да не… просто… В общем… Про то, что Витя и наша мать до встречи с моим отцом жили не особо хорошо, я уже говорил. И про то, что Вите было десять, когда папа принял их к себе, ты тоже знаешь.

Да, знаю. От того-то восхищение этим человеком приобрело какие-то ненормальные масштабы. Он же буквально создал себя сам. И все, что его окружает.

– Вась… Витя рос не просто в бедной семье. Он рос типа… в нищете. Мать закончила школу и залетела. Я хз, где были ее предки и почему ее бросили. Или она вообще не из Питера и просто испугалась вернуться в свое село. Не знаю. Ну, а Витин спермобак, естественно, слился. Мать работала то ли певичкой, то ли официанткой. А потом подцепила моего отца. И они переехали в его дом.

Слушаю это с трудом. Каю не понять почему, но мне до боли, до слез жаль ту юную девушку. Может, до безобразия глупую. Может, наивно влюбленную. Может, отчаянно испуганную. Мне жаль крохотного черноволосого малыша из тех трущоб, явно видевшего и чувствующего то, что дети видеть и чувствовать не должны. Господи, а если бы она не решилась оставить ребенка? Что тогда?

Его могло бы не быть? Совсем. Вообще.

Я не могу об этом даже думать.

Но помня слова Кая о матери, помня выражение его лица… Просто молча слушаю, даже не пытаясь избавиться от горечи на языке, заменившей сладость виноградного глинтвейна.

– Он не смог просто так измениться и из трущоб вдруг переехать в отцовский домик. Витек… долго не считал его отцом. Сбегал обратно в свои подворотни несколько раз. Это было и до, и после моего рождения. Он не появлялся дома днями. Стоял на учете в полиции. Дрался вечно. Менял одну гимназию за другой – отец все пытался его пристроить хоть куда-нибудь. Единственное место, куда Витя с радостью ходил, – художка. Он как-то три дня жил там, прикинь?

Боже.

– Как это вообще возможно? Его же должны были передать родителям.

– Вась… Ты его не знаешь. Витя может быть очень… разным, я бы сказал. Был там какой-то пожилой полусумасшедший дед-художник, который его едва ли не усыновил за красивые глаза и руки из нужного места. Витя часто в его мастерской прописывался – лишь бы домой не приезжать.

Бедный ребенок.

– Всех на уши поставил, его искал целый посёлок, а он три дня жил в мастерской! Потом, правда, когда мать ушла, а отец поселился в бюро, только Витя у меня и остался. Но я сейчас не об этом.

Кай переводит дыхание. Сгорбившись, смотрит на носки ботинок. Ковыряет дырку на колене джинс. А солнце медленно падает за горизонт, окрашивая небо в оранжево-красный, отдавая последние капли тепла, что у него есть, северному городу.

– Когда отец отчаялся пристроить его в пафосные гимназии или лицеи, он отдал его в частную школу, что у нас в поселке. И там Витя познакомился с К… Костяном.

– Костя… – Кай молчит пару секунд. Кажется, будто он то ли вспоминает того Костю, то ли совсем пропадает в своих мыслях. Но уже в следующий миг Кай мрачнеет еще больше. Бросает на меня нечитаемый пустой взгляд – и сейчас Кай так похож на Виктора.

– Да, Костя – это пацан из нашего поселка. Ровесник Вити… В общем, в детстве он был, знаешь, таким… рыжим, картавым и… ну…

Кай мнется, и я подсказываю:

– Тем, над кем дети обычно зло шутят и издеваются?

– Ага. Да. Типа того… – Он отводит взгляд в сторону и кусает губы. Берет свой стакан и допивает глинтвейн.

– В общем, Витек как-то раз вписался в нехеровую драку за него. Ему просто было некуда слить свою энергию, скорее всего. На К… Костю ему было насрать, по большому счету. Но повод заступиться за слабого – да за такую драку его только похвалили! Короче. Они нашли друг друга. Костян с того момента стал таскаться за Витей, как щенок. – И тут Кай словно спохватывается. – Черт!

Метко бросает стакан в стоящую недалеко от него мусорку и взъерошивает волосы двумя руками.

– Слушай! Я был совсем мелкий. Все, что я говорю – это либо обрывочные воспоминания, либо чьи-то пересказы. Я не уверен, что все было реально так!

– Кай, не переживай. Я же не судья. Говори, как помнишь.

– Костян, чьи предки – не последние люди в городе, забитый и смешной тогда, в моем брате души не чаял. Это я знаю точно. Они потом росли вместе. Со временем стали не разлей вода. Ты бы их видела…

Парень замолкает. А я все никак не могу понять, к чему ведет Кай и зачем мне весь этот биографический рассказ о Викторе.

– Они были лучшими друзьями столько, сколько я себя помню, Вась. Вместе начинали крутиться и зарабатывать с восемнадцати. Отец Кости считал Вика чуть ли не родным. Дал им бабки на первый клуб только потому, что верил в мозги моего брата. А закончилось все тем, что Вик засадил Костю за решетку.

Резко отрываюсь от созерцания воды.

Что? Виктор Александрович кинул друга детства? Нашел деньги на галерею вот так? Как-то это все… Странно.

Кай тем временем продолжает говорить:

– А перед этим Вик сломал жизнь своей неудавшейся невесте. И для полного понимая о том, что это за человек, Вась… Он ее правда любил. Нет, даже не так. Он был просто помешан на ней. И все равно поступил как скот. Со мной, с ней, с Костяном. Он, конечно, мой брат, но хочу, чтоб ты понимала. Вик – та еще задница, а его настоящий талант – ломать все к хуям.

—–♡–

Он был помешан на ней.

Горит на алом небе неповторимая панорама Петербурга. В огне заката чернеют дворцы ушедших эпох. Несутся дорогие блестящие иномарки, шумят выходы в метрополитен. Сладкие ароматы свежеиспечённых вензелей с малиной пропитывают воздух последнего теплого дня в тлеющем сентябре, часы которого утекают сквозь пальцы как песок.

А я смотрю только на Кая. На парня с внешностью принца из девичьих грез. На парня, что покорил с первой встречи. На парня, создавшего всего за неделю сказку для меня и за миг ее вдруг разрушившего.

Хотя нет. Они оба – оба брата – разрушили эту сказку.

Он был помешан на ней.

Наверное, нельзя удивляться тому, что у взрослого мужчины была любимая девушка.

Нельзя позволять себе чувствовать что-то, что чувствовать более чем странно к малознакомому человеку, который с первого взгляда показался мне весьма своеобразным.

И уж точно нельзя удивляться тому, что порой внешность обманчива, и человек оказывается совсем не тем, за кого себя выдает.

Только вот последнее относится не к Виктору.

Я смотрю на Кая, впервые в его присутствии ощущая, что это не совсем тот Кай, которого знаю.

Его суждения о матери, его слова о брате, который, кажется, о нем заботился и искренне его любил, пусть и в своем весьма необычном стиле, эти его «село, шлюха, подворотни, сумасшедший художник…»

Кай вовсе не идеальный принц. Но и не обязан им быть.

Я сама, как оказалось, долгое время жила в коконе, в который собственноручно себя замуровала. Ходила в розовых очках, добровольно их надевая, рассматривала себя и окружающих сквозь пурпурные стекла. Но ни я, ни мир не обязаны быть идеально-глянцевыми.

Никто не обязан.

И Виктор тоже.

Тяжело сглатываю, чувствуя, как по пересохшему горлу стекает вязкая слюна.

Обветренные губы под кончиком языка – шершавые и тоже сухие.

Уголок ногтя на указательном пальце левой руки с трещинкой на слое лака.

Ботинки Кая в грязных брызгах.

Гранит Невы, где мы сидим, разбит. Со сколами и неровностями.

А мелькающий в последнем луче солнца Питер – с облупившейся на углах старых нереставрированных зданий краской, обшарпанный, в вечных подтеках и разводах от дождей, с коррозиями металлических труб и стоков, с хмурыми толпами прохожих, вечно облаченных в черное, с черными зонтами – холоден, сер и не всегда приветлив.

И солнце полностью скрывается за горизонтом, погружая город в вечерние полупрозрачные сумерки.

Никто не обязан быть идеальным. Ни я. Ни окружающие. Ни мама в моей памяти.

Неужели, все это время я пыталась… Быть ее достойной? Сама навязала себе кучу правил, сама же им и следовала? Сама боялась, сама ждала чуда, сама искала кучу оправданий?

Странное чувство – осознание. Еще не до конца сформировавшееся, но такое горько-сладкое.

И кажется, будто под носком туфли хрустят разбившиеся стекла – я встаю с холодного камня под вопросительный взгляд Кая.

– Давай пройдемся?

Когда поднимаемся на набережную Кутузова, вливаясь в толпу спешащих с работ уставших взрослых людей, веселых и говорливых юношей и девушек, предвкушающих веселье наступающей ночи, галдящих компашек школьников, еще не разъехавшихся по домам, осмеливаюсь задать вопрос.

– А какой она была, его Аля?

Мы переходим дорогу – толпа подхватывает и несет нас по «зебре». Кай берет за руку. Тянет в сторону Дворцовой площади, а не обратно к мотоциклу, как я ожидала.

– Ну-у-у… Она реально была красивой. Такая, знаешь… Дочка богатеньких родителей. Почти всегда ходила в платьях. – Будто вспоминая, он чуть приоткрывает рот и с удивлением оборачивается на меня. – Слушай, вообще-то, Аля была блондинкой с зелеными глазами, только чуток… – он отпускает мою ладонь и крутит пальцами в воздухе, – как ребенок, который показывает, как закручивать фонарик.

Блондинкой с зелеными глазами?! В платьях.

Неужели… Ох, блин! Я видела блондинку на картинах. Собственно, сегодня про нее и спросила. Если это она – Аля… До боли прикусываю нижнюю губу. Аля действительно очень красивая. Неземная.

– …чуток светлее тебя. Она прям, знаешь, настоящая блондинка. Светлая-светлая. Высокая. И такая… – Кай рисует в воздухе песочные часы, – как статуэтка в батином старом кабинете.

– Что, красивее меня? – Выдавить из себя хитрую улыбку и игривый тон нетрудно, но все же задевает то, как восхищенно Кай говорит о незнакомке.

– Ревнуешь? – Он так по-знакомому криво улыбается, что не ответить улыбкой невозможно. Но вопрос оставляю без ответа.

– Да ладно, не парься. Я таких не люблю.

– Каких?

Мы лавируем в толпе, чуть ускоряясь, потому что Кай начинает шагать быстрее общего ритма.

– Не знаю, Василек. Ты милая, живая, милая…

– Это уже было.

– Значит, вдвойне милая. Аля точно не была милой. Красивой – да. Но какой-то нереально красивой. Ты тут, ты земная. С тобой вон пиццу можно умять, сидя на асфальте. Аля вечно в облаках витала. Таскала с собой скрипку. На фортепиано играла, грезила филармонией. Они с Витьком идеальной парой были. Оба чуток того. И оба с дерьмом внутри, как потом оказалось.

Кай вдруг резко за локоть тянет к себе – врезаюсь в его бок от неожиданности. А слева по тротуару несется самокат под управлением парня-подростка.

И вот уже в кольце крепких объятий, таких же, как раньше. И пусть, пусть мы неидеальны – нам все еще хорошо вдвоем.

Хочется чувствовать губы на губах. Хочется касаться кончиками пальцев его шеи, чувствуя, как он сглатывает.

Всего на пару секунд улица и толпа пропадают. Замирают, затихают. Оставляют нас вдвоем, пока Кай с легкой улыбкой не отпускает меня. Берет ладонь в свои руки – а люди недовольно нас обходят.

– Вась, я хочу сказать, что… Я думаю, ты отчасти можешь ему напоминать ее… Из-за этого Витя может пытаться к тебе как-то… Не знаю, проявить интерес, понимаешь? Но скажу ещё раз и прямо. Вик – не дружелюбный парень из соседнего двора. Будь осторожнее. Пожалуйста.

Требуется несколько секунд, чтобы осознать, что имеет в виду Кай.

Понимание – еще один ржавый гвоздь, загнанный сегодня в душу. Царапает так, что новая рана вот-вот закровит.

– Хочешь сказать, что если он вдруг начнет со мной адекватно разговаривать – это только потому, что я ему напомнила любовь всей его жизни?

– Типа того.

Вот и весь секрет переменчивости его настроения сегодня, Никольская. А ты уже напридумывать успела, да? Интерес, блин, увидела! Ну надо ж было быть такой самовлюбленной и самонадеянной! Быстро же эти двое тебе глаза открывают.

Да и нужен тебе его интерес?

Кай, тем временем, не отпуская руки, ведет в сторону Зимнего дворца. А у меня кончаются силы на вопросы. На улыбки, на разговоры и прогулки. Хочется оказаться дома с ним. Быть вдвоем и молчать. Кажется, этот день высосал всю энергию и эмоции, как дементоры из Гарри Поттера.

– Устала?

– Немного.

– Блин, что-то я не подумал, что после универа и галереи ты замахнешься ждать вечера. Прости. Можем сейчас поехать домой. Хрен с ним, этот сюрприз можно и в другой день устроить.

– Эй, все хорошо. Я скучала. – Покрепче сжимаю его ладонь и улыбаюсь. – Да и обещание сюрприза, чтоб ты знал, придает сил.

– Отлично! – Кай переводит взгляд куда-то поверх моей головы. – Поверь, тебе понравится!

И в этот миг город загорается тысячами огней теплой подсветки.

—–♡–

Под Аркой Главного штаба на Дворцовой площади – небольшая толпа. Компании молодых людей, парочки, что тормозят на пять минут, но после снова медленно бредут к Эрмитажу, пожилые дедушка с бабушкой в экстравагантных шляпках – многие останавливаются послушать женщину, читающую стихи под аккомпанемент гитары.

Женщина у микрофона – невысокая, полноватая, в огромном коричневом свитере и черных джинсах – читает стихи прямо под сводом арки. Чуть поодаль от нее сидит на табурете мужчина в возрасте. Он держит в руках акустическую гитару, прямо перед ним – низко опущенный микрофон.

Кай привел меня на одну из главных уличных сцен города. По вечерам здесь часто выступают уличные артисты.

Я стою в небольшой толпе, рассматривая в вечерних сумерках и желтой подсветке выступающих. Кай отошел ответить на звонок.

Почти софиты – фонари – встроены в старую брусчатку и красиво подсвечивают пространство, создавая целый театр перед Эрмитажем. А певучий, вкрадчиво-бархатистый голос женщины, словно голос мамы, рассказывающей сказку на ночь, пробирается под кожу рябью мурашек и дрожи от слов стихотворения о любви.

Чувствую вибрацию телефона в кармане пальто. Отвлекаюсь от голоса и слов – Кай пишет.

«Подойди поближе к арке, а то я тебя потерял».

Оглядываюсь по сторонам, но тоже его не вижу. Пробираюсь сквозь неплотную толпу. Останавливаюсь у импровизированной границы, за которую зрители, не сговариваясь, не заступают, чтобы не подходить слишком близко к выступающим. Стихотворение заканчивается, раздаются хлипкие аплодисменты, а Кая нет.

«Я тут. Видишь меня? Или скажи, где ты, я подойду».

– Привет… – чуть хрипловатый голос Кая, усиленный микрофоном, раздается почти прямо передо мной.

Дыхание перехватывает. Не верю своим глазам.

Кай стоит у микрофона и смотрит в глаза.

Облизывает губы. Прочищает горло и уверенно делает шаг вперед – теперь, обхватив стойку двумя руками, выглядит так, словно он создан для всего этого: вечернего Питера, смотрящей на него толпы, переглядывающихся и улыбающихся совсем юных девочек, сидящих прямо на брусчатке.

– Спасибо великолепной и неповторимой Анис, которая разрешила мне узурпировать на пять минут микрофон и ее гитариста! – Кай подмигивает и улыбается отошедшей в сторону поэтессе, и оборачивается назад. Показывает класс музыканту, на что тот кивает и поднимает палец вверх.

Кай, кажется, знает выступающих. И хорошо держится перед толпой у микрофона.

– Меня зовут Кай. Но это неважно. Важно, что одну девушку среди вас зовут Василиса. И эта песня звучит для нее. – Он ослепительно улыбается и под улюлюканье толпы подает знак мужчине.

Звук гитары теперь громче – мелодия, даже в акустике, кажется смутно знакомой. Это NЮ. Одна из любимых песен.

От легкого ветерка глаза щиплет. Чувствую капли солёной влаги в уголках. Прикрыв рот ладонью, прикусываю губу и чувствую, как уголки все равно поднимаются в счастливо-влюбленной улыбке.

Впервые кто-то поет для меня. Мне вообще впервые признаются в любви. Ведь он это сейчас делает?

Кто бы мог подумать, что Кай так прекрасен, когда поет.

Он прикрывает глаза на последних словах. И еще больше усилившийся, почти надрывный звук гитары сливается с его голосом, образуя чарующую симфонию песни.

На припеве и вовсе забываю о том, что Кай – не настоящий исполнитель песни. Просто наслаждаюсь тем, как парень выглядит, и как звучит его голос.

Последнюю строчку «А я просто люблю» он вдруг – совсем не так, как положено в песне – шепотом произносит в микрофон. Его взгляд прибирает до мурашек, до дрожи. И когда песня заканчивается, сама от себя того не ожидая, я стремительно подбегаю к Каю.

Обнимаю за шею и притягиваю к своим губам.

Под выкрики и аплодисменты, под сводом арки Зимнего дворца, под дрожащие струны гитары целую Кая, в поцелуй вкладывая всю чувственность и горячность первой любви, расцветающей в сердце нежной майской сиренью.

Четверг， 00:05

Клуб Воронова «Кайот»

«Кайот» открылся пять минут назад – а очередь у входа уже собралась приличная.

В эти минуты розово-фиолетовая неоновая подсветка еще не скользила по разгоряченным потным телам. Мини еще не обнажали женские ножки. Но музыка уже оглушала битами.

В темном зале было совсем мало людей – клуб заполнялся постепенно теми, кого пропускала охрана. А вот за дальним столиком, предназначенным только для ВИП-гостей владельца, сокрытым темной бархатной ширмой, сидели три человека.

Светловолосый парень в рваных джинсах. Пухленькая женщина в черных джинсах и открытом красном топе-бюстье, подчеркивающем полную грудь. И совсем молодой на вид юноша. В их руках – по шоту.

– Ну, как все прошло? Судя по вашему поцелую в конце шоу, постановка удалась? – Женщина грудным голосом перекрикивает музыку. – Принцесса твоя?

Кай молча достает телефон. Пара нажатий на экран – телефоны парнишки и женщины тихо звенят, уведомляя о пополнении баланса.

– Спасибо за помощь. – он вежливо улыбается, не собираясь отвечать на их вопросы. – Вы даже не представляете, как меня выручили, ребята. Хотя с самокатом можно было б и притормозить – сам еле успел тебя заметить.

Ширма в момент его речи отодвигается.

– Оу! У нас тут уже целая компания? – Ослепительная улыбка молодого мужчины в бордовой футболке, под стать его огненно-рыжим волосам, сияет ярче подсветки бара. А прижимающаяся к нему красотка в облепляющем фигуру мини, напротив, с недоумением рассматривает незнакомцев.

– А за что пьем? – Веселый Воронов приподнимает бровь, вопросительно глядя на Кая.

– За поэзию, романтику и этот гребаный город артистов, красавчик! – Опережая Кая, расправив плечи и демонстрируя глубокое декольте, мило улыбается женщина, на что Кирилл отвечает ей смешком.

– Кстати! Тебе тоже спасибо. – Кай едва заметно улыбается Карине и салютует своим шотом.

– А мне-то за что? Я в этом не участвовала.

– За инфу, Карек. Стих и песня – без тебя б не смогли определиться.

Карина в ответ только отводит глаза.

А уже через пять минут официант приносит целый набор шотов, и стол их полнится бокалами, фужерами и стопками. Звон стекла, рассказы, смех и музыка этой ночи переплетаются с запахами табака и алкоголя, лайма и мяты, унося компанию в мир бесконечного веселья.

Но от глаз Кая не ускользает то, как необычайно молчалива в эту ночь Троянская.